Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ты найдешь меня на краю света You’ll Find Me at the End of the World
2

Я взглянул на часы. Еще час. Марион, как всегда, опаздывала.

Еще раз придирчиво оглядев стенд, я поправил гигантскую композицию «Величие красного» – сердце выставки, открывающейся в половине восьмого.

Жюльен устроился на белом диване с бокалом вина и закурил одиннадцатую сигарету. Я подсел к нему:

– Ну как, волнуешься?

Жюльен дернул правой ногой в клетчатой спортивной обуви.

– Шеф, ну а ты как думаешь? – Он сделал затяжку, после чего миловидное мальчишеское лицо заволокло клубами дыма. – Ведь это моя первая серьезная выставка.

Его непосредственность обезоруживала. В невзрачной белой майке и джинсах, с короткими светлыми волосами, он напоминал мне молодого Блинки Палермо[1] Блинки Палермо (настоящее имя Петер Хайстеркампф, 1943–1977) – немецкий художник. –  Здесь и далее прим. перев. .

– Хорошим это не кончится. Предвижу много дерьма, – заметил я.

– Ты умеешь поднять дух, – засмеялся Жюльен.

Он затушил сигарету в тяжелой стеклянной пепельнице, что стояла на столике рядом с диваном, и вскочил. Некоторое время Жюльен носился по залу, словно тигр по клетке, и кружил вокруг стендов, разглядывая освещенные лампами картины большого формата.

– Ну что ж, неплохо, – поджав губы, наконец произнес он. Потом отошел на два шага назад. – Хотя места здесь маловато. Могло бы смотреться лучше. – Он театрально развел руками. – Искусству нужен простор!

Я глотнул красного вина и откинулся на спинку дивана:

– Хорошо, в следующий раз мы арендуем зал в Центре Помпиду.

Мне вспомнилось, как несколько месяцев назад Жюльен впервые появился в моей галерее. Это были последние выходные перед Рождеством. Париж стоял в торжественном серебряном убранстве. В музеях исчезли очереди, потому что все до одного вышли на охоту за подарками. И на моих дверях то и дело звонил колокольчик. Тогда я продал три довольно дорогие картины, причем даже не постоянным клиентам. Очевидно, предстоящие праздники пробудили в парижанах любовь к живописи.

Я уже собирался закрываться, когда за дверью «Южной галереи» – так я назвал свой маленький храм искусства на улице Сены – вдруг появился Жюльен.

Не сказать, чтобы я очень ему обрадовался. По правде говоря, ничто так не портит настроение галериста, как внезапно появившийся пачкун с папкой в руках. Каждый из них, за редким (редчайшим!) исключением, считает себя по меньшей мере вторым Люсьеном Фрейдом[2] Люсьен Фрейд (1922–2011) – британский художник немецко-еврейского происхождения. Мастер психологического портрета.. В общем, если бы не Сезанн, я вообще не стал бы разговаривать с этим молодым человеком в надвинутой на лоб шапке, на которого теперь возлагаю большие надежды.

Сезанн, как уже было сказано, – это моя собака, не в меру энергичный далматинец трех лет от роду. Нетрудно догадаться, что я назвал ее в честь любимого французского художника, пионера современного искусства. Я считаю Сезанна непревзойденным пейзажистом и был бы счастлив иметь в коллекции хотя бы одну из его работ, пусть самую незначительную.

Итак, я уже собирался выставить Жюльена за дверь, как вдруг из задней комнаты, скользя лапами по паркету, выскочил Сезанн. Он набросился на молодого человека и, радостно повизгивая, принялся лизать ему руки.

– Сезанн, назад! – закричал я.

Однако мой пес, как всегда впрочем, не слушался меня. К сожалению, он очень плохо воспитан.

Вероятно, именно смущение, вызванное бесцеремонным поведением собаки, и заставило меня принять незваного гостя.

– Я начинал в пригородах, с граффити, – усмехнулся он. – Это было здорово. Мы выходили ночью и распыляли краски. На автодорожных мостах, заброшенных фабриках, школах. Однажды даже обработали поезд. Но не волнуйтесь, с собой у меня только холсты.

«Милый мой, вот только тебя мне и не хватало», – подумал я, со вздохом открывая папку. Разобрал целую кучу его эскизов, набросков граффити и фотографий его работ. К моему сожалению, это было совсем не плохо.

– Ну и?.. – нетерпеливо поинтересовался он, почесывая Сезанну затылок. – Что скажете? В действительности все смотрится лучше, я работаю только с большими форматами.

Я кивнул, задержавшись на картине под названием «Земляничное сердце». На ней было изображено несколько вытянутое, похожее на ягоду сердце с едва заметным углублением посредине. Покоилось оно на темно-зеленой листве, и я насчитал в нем как минимум тридцать оттенков красного цвета. Мой друг Бруно, врач и известный ипохондрик, показывал как-то цифровое изображение собственного сердца, фильм, сделанный в диагностической клинике (его сердце абсолютно здорово!). В действительности этот орган мало похож на китчевые «сердечки» и правда напоминает скорее земляничную ягоду.

В работе юного художника было что-то органически ягодное. Я словно чувствовал биение земляничного пульса, мне даже захотелось надкусить изображение. Картина жила, и чем дольше я смотрел на нее, тем больше она мне нравилась.

– Вот это интересно, – постучал я пальцем по фотографии. – Хотелось бы видеть оригинал.

– О’кей, нет проблем, – ответил мой гость. – Всего лишь два на три метра, висит у меня в ателье. Заходите в любое время. Или принести ее? Опять-таки нет проблем. Могу прямо сегодня.

– Ради бога, нет! – засмеялся я. Его рвение меня тронуло. – Это акрил? – спросил я, возвращая наш разговор в деловое русло.

– Нет, масло. Я не люблю акрил. – Он снова взглянул на фото, и его лицо помрачнело. – я написал ее, когда меня бросила подруга. – Неожиданно он ударил себя кулаком в грудь. – Такое горе!

– А… И.Н.П. – это вы? – Я показал на подпись, не обращая внимания на его признание.

– Совершенно верно, я. – Он протянул мне визитку.

Взглянув на нее, я поднял брови:

– Жюльен д’Овидео?

– Да, так меня зовут, – кивнул он. – Но я подписываюсь «И.Н.П.», так уж повелось со времен граффити. Это значит «Искусству нужен простор», – усмехнулся он. – Можно сказать, мой девиз.

В тот вечер я закрылся на час позже обычного, пообещав Жюльену продолжить наше знакомство в следующем году.

– Шеф, никто еще не делал мне лучшего подарка на Рождество, – сказал он, когда мы прощались.

Я пожал ему руку, и он запрыгнул на велосипед. А мы с Сезанном отправились прогуляться по улице Сены и чего-нибудь перекусить в кафе «Ла Палетт».


В начале января я навестил Жюльена д’Овидео в его скромном ателье на площади Бастилии. Посмотрел его работы и нашел их замечательными. На пробу я решил выставить у себя в галерее «Земляничное сердце» и захватил его с собой. А через две недели им уже любовалась Джейн Хэстман, американская коллекционерка из числа моих лучших клиентов, не в силах сдержать восторженных возгласов:

– It’s amazing, darling! Just amazing![3]Это восхитительно, дорогой! Это просто восхитительно! (англ.)  – Она трясла огненно-рыжими локонами, которые разлетались во все стороны, придавая ее облику особый драматизм. Потом отступила на несколько шагов и сощурила глаза. – Лучшая апология страстного искусства, – заметила она, тряся золотыми креольскими серьгами. – Великая вещь!

Что верно, то верно, картина действительно была значительного размера. Про себя я отметил, что Джейн Хэстман стала поклонницей крупного формата. Хотя, по-видимому, этот критерий не имел для нее определяющего значения. За последние годы она приобрела несколько довольно небольших работ из собрания Уоллеса.

– Кто этот И.Н.П.? – Джейн повернулась и выжидательно уставилась на меня. – Или я что-то пропустила? У вас еще что-нибудь его есть?

Я покачал головой. Как и все коллекционеры, она боялась отстать от жизни.

– У меня нет от вас секретов, дорогая Джейн. Это молодой парижский художник Жюльен д’Овидео. Он у меня совсем недавно, – объяснил я, про себя решив немедленно заключить с Жюльеном контракт. – «И.Н.П.» – аббревиатура его девиза: «Искусству нужен простор».

– А-а-а… – протянула она. – «Искусству нужен простор». Прекрасно, прекрасно! – Джейн понимающе кивнула. – А чувствам нужно пространство, так это следует понимать. Жюльен д’Овидео? Ну… в любом случае, Жан Люк, вы должны им заняться. Я чувствую, из этого выйдет толк. У меня чешется нос.

У Джейн Хэстман был большой нос, и когда он вступал в игру, относиться к этому следовало серьезно. Запах больших денег он чувствовал безошибочно.

– Сколько? – спросила она.

И я не стал скромничать. Американка купила «Земляничное сердце» в тот же день, выложив требуемую сумму в долларах.

Джейн себя не помнила от счастья. Я так и передал юному гению. Он обнял меня, оставив на моем голубом пуловере отпечатки испачканных краской рук. К сожалению, этот пуловер был моим любимым. Но кто знает, какая судьба его ждет? Сколько будет стоить через пару лет это «реди-мейд», запечатлевшее счастливейший момент в жизни живописца? В наше время, когда искусством может стать все, и даже «merda di artista» – баночки с экскрементами итальянских художников – идут на аукционе Сотбис в Милане по баснословной цене, я ничего не исключаю.

Так или иначе, в тот вечер мы с Жюльеном пропустили по стаканчику в его неотапливаемой студии, а через пару часов перешли на «ты» и вместе отправились в бар.

На следующий день юный гений появился в «Южной галерее» с больной головой, и мы принялись за подготовку выставки «Искусству нужен простор». Теперь до ее открытия оставалось уже не больше пятнадцати минут.

Но куда запропастилась Марион? С тех пор как у нее появился этот друг на мотоцикле, на нее ни в чем нельзя положиться. Марион училась на искусствоведа и проходила у меня практику. Иногда мне хотелось вышвырнуть ее вон, несмотря на надежды, которые она подавала. Марион постоянно жевала жвачку. Тем не менее порой в голову ей приходили нетривиальные идеи, и она умела обвести посетителей вокруг пальца. Я тоже не раз попадал под действие ее шарма.

Наконец снаружи послышался треск, а потом, цокая высокими каблуками, вошла Марион с раскрасневшимися щеками и в возмутительно коротком платье из черного бархата.

– Это я, – сказала она, поправляя широкий обруч на светлых волосах.

– Когда-нибудь я выгоню тебя отсюда, – пригрозил я. – Разве ты не должна была появиться здесь час назад?

Она улыбнулась, снимая белую нитку с моего пиджака.

– Ну, Жан Люк, подойди сюда, расслабься… Все идет по плану. – Она поцеловала меня в щеку и прошептала: – Не злись, но раньше действительно никак не получалось.

Марион сделала несколько ценных замечаний девушке из службы кейтеринга, поинтересовалась, чем мы здесь занимались, и принялась ощипывать огромный букет на столике у входа, пока не привела его в надлежащий, по ее мнению, вид.


Заметив на пороге первых посетителей, я повернулся к Жюльену:

– Время пришло. Пора открываться.

Девушка из службы кейтеринга разлила по бокалам шампанское. Я поправил свой шелковый шейный платок, который нравился мне гораздо больше, чем тесные галстуки. Именно благодаря этому аксессуару друзья прозвали меня Жаном Дюком[4] Дюк ( фр . Duc) – герцог.. Что ж, с таким прозвищем вполне можно жить.

Я оглянулся. Жюльен стоял у задней стены. Руки в карманах джинсов, на лоб надвинута неизменная шапка.

– Подойди сюда, – позвал его я. – В конце концов, это твой праздник.

Он поднял плечи и поплелся ко мне. Чистый Джеймс Дин[5] Джеймс Дин (1931–1955) – американский киноактер..

– И пожалуйста, сними эту шапку.

– Шеф, что ты имеешь против моего головного убора?

– Тебе ни к чему прятаться. Теперь ты не граффитист из пригорода и не играешь в футбол с дворовой командой.

– Эй, что я слышу? С каких это пор ты заговорил, как гребаный обыватель? В конце концов, Бойс[6] Йозеф Бойс (1921–1986) – немецкий художник. тоже…

– Бойс не был таким симпатичным, как ты, – перебил я Жюльена. – Сделай это ради меня. Просто из любви к своему старому шефу.

Жюльен неохотно снял шапку и швырнул ее за диван.

Я распахнул стеклянные двери и, глотнув майского воздуха, поприветствовал наших первых посетителей.

Через два часа я уже знал, что выставка удалась. В галерее толпился народ. Гости развлекались по полной: пили шампанское, развалившись на диванах, спорили об экспонатах или жевали бутерброды, аккуратно пропихивая кусочки в рот пальцами. Дружное семейство любителей искусства явилось в полном составе: несколько редакторов отделов культуры, старые клиенты, мелькали и новые лица.

В обоих залах галереи шум стоял оглушительный. «I told you, I was trouble…»[7]«Я скажу тебе, я была бедой…» (англ.)  – пела на заднем плане Эми Уайнхаус. Дамы из «Фигаро» были без ума от Жюльена. Уже поступили первые запросы на «Величие красного» и «Час голубого» – еще одно монументальное полотно, на котором далеко не с первого взгляда проступали контуры обнаженного женского тела. И только Биттнер, влиятельный галерист из Дюссельдорфа и один из организаторов выставок «Арт Кёльн», как всегда, все критиковал.

Мы с ним давно знали друг друга. Каждый раз, когда он приезжал в Париж, я бронировал его любимый номер в гостинице «Дюк де Сен-Симон». Я часто отправлял туда иностранных клиентов, поэтому был в хороших отношениях с администрацией. Особенно с Луизой Конти, племянницей хозяина отеля. Семья самого владельца жила в Риме.


– Господин Кёрт Виттенер? – переспросила Луиза в трубку во время нашего последнего разговора на эту тему.

– Карл, – со вздохом поправил я. – А фамилия Биттнер, на «Бэ».

Луиза Конти, безупречно элегантная, несмотря на юный возраст, в неизменном темном костюме и черных очках «Шанель», имела одну простительную слабость: она часто путала или перевирала имена и фамилии своих постояльцев.

– A-a-a, понятно! – закричала она. – Месье Шарль Биттенер! Что же вы сразу не сказали? – В ее голосе прозвучал упрек, и я оставил свои возражения при себе. – Синяя комната? Одну минуточку… Да, можно устроить.

Я представил себе, как мадемуазель Конти за своим антикварным столом, с темно-зеленой авторучкой «Ваттерман» в руке и чернильными пятнами на пальцах (оставлять кляксы – отличительная особенность авторучек этой марки), вписывает имя Шарля Биттенера в регистрационную книгу, и улыбнулся.


К Биттнеру я относился неоднозначно. С одной стороны, я питал слабость к этому человеку. Он лет на десять старше меня, с темными, как у южанина, волосами до плеч. С другой – вечно боялся чем-нибудь ему не понравиться. Я восхищался его последовательностью, его безупречным чутьем, но порой ненавидел за невыносимое высокомерие. Кроме того, я завидовал ему. Биттнер был счастливым обладателем двух картин Феттинга[8] Райнер Феттинг (р. 1949) – немецкий живописец и скульптор. из серии «Желтый кеб» и одного полотна Ротко[9] Марк Ротко (1903–1970) – американский художник, уроженец Витебской губернии..

Сейчас он стоял перед «Единственным в мире» – масштабным полотном в синих и зеленых тонах – с таким видом, будто только что проглотил лимон. Я слышал его рассуждения, обращенные к некой темноволосой даме:

– Я не знаю почему… но это плохо. Это просто плохо.

По-французски Карл Биттнер говорил довольно бегло. Его категоричность убивала меня.

Дама склонила голову набок.

– А мне кажется, в этом что-то есть, – задумчиво возразила она и глотнула шампанского. – Разве вы не чувствуете эту… гармонию? Это соприкосновение берега и моря… По-моему, очень убедительно.

Биттнер как будто заколебался.

– Но что в этом нового? – не сдавался он. – В чем смысл этого бегства в монументализм?

И тут я решил вмешаться:

– Такова прерогатива молодости. Все должно быть крупным и ярким. Рад вас видеть, Карл. Вы не скучаете, как вижу. – Я бросил взгляд на его собеседницу в кремовом костюме. Ее голубые глаза контрастировали с темными волосами – редкое сочетание. – Вы само очарование, – сказал я ей с легким поклоном.

– Жан Дюк! Жан Дюк, mon très cher ami![10]Мой дорогой друг! (фр.)  – закричал кто-то на весь зал.

Ко мне направлялся Аристид Мерсье, профессор литературы из Сорбонны, как всегда безупречно элегантный в своем канареечном жилете.

Аристид был единственным из моих знакомых, кому действительно шел этот цвет. Он с восхищением посмотрел на мой шейный платок, а потом два раза поцеловал меня в щеку.

– Просто шик, это Этро? – спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа: – Сногсшибательная выставка, мой дорогой Дюк, просто супер!

Его речь всегда изобиловала превосходными степенями и восклицательными предложениями. Кроме того, Аристид до сих пор сожалел о моей неправильной – à son avis[11]По его мнению (фр.).  – сексуальной ориентации. («С твоим-то вкусом – это никуда не годится!»)

– Рад тебя видеть, Аристид! – похлопал я его по плечу.

Я любил старого приятеля, пусть даже и не в том смысле, в каком ему хотелось бы. Аристид обладал превосходным чувством юмора, а легкость, с которой он в разговоре перескакивал с одного серьезного предмета на другой, каждый раз меня поражала. Как преподаватель он пользовался большой популярностью. Имел привычку приветствовать опоздавших рукопожатием coram publico[12]Публично (лат.). и утверждал, что с него довольно, если студент вынесет из его лекции хотя бы три предложения.

– Я вижу, вы уже знакомы? – Аристид с улыбкой положил руку на плечо темноволосой дамы, очевидно явившейся сюда с ним. – Это моя дорогая Шарлотта. Шарлотта, перед тобой хозяин этого дома, мой старый друг и любимый галерист Жан Люк Шампольон. – Он не упустил возможности назвать мое полное имя.

Темноволосая протянула мне ладонь. Ее рукопожатие оказалось крепким и теплым.

– Шампольон? – переспросила она, и я уже знал, что за этим последует: «Совсем как тот Шампольон – известный египтолог – Розеттский камень».

– Да, именно так, – подтвердил Аристид. – Они с Жаном Люком даже родня. Здорово, правда?

Аристид сиял. Биттнер скалился. Дама, которую звали Шарлотта, удивленно подняла брови.

Я махнул рукой:

– Седьмая вода на киселе, и то неточно.

Однако интерес Шарлотты к моей персоне не ослаб. Она весь вечер не отходила от меня, а после четвертого бокала шампанского призналась, что ее муж политик и ей с ним ужасно скучно.


Ближе к одиннадцати, когда последние гости разошлись, мы остались вчетвером: Биттнер, Жюльен, я и порядком опьяневшая Шарлотта.

– Ну и чем мы теперь займемся? – спросила она.

Воодушевление не покинуло ее, хотя язык уже заплетался.

Биттнер предложил отправиться в маленький и уютный бар отеля «Дюк де Сен-Симон» и опрокинуть рюмочку-другую на сон грядущий. Еще бы, ведь он там жил!

В такси он сел рядом с водителем, а я устроился сзади между Жюльеном и Шарлоттой. Когда мы ехали по ночному бульвару Сен-Симон, она нежно поглаживала мою ногу.

Собственно говоря, я ничего от нее не хотел, тем не менее ее прикосновение меня смутило. Я взглянул на Жюльена, но тот, еще не оправившись от эйфории сегодняшнего мероприятия, о чем-то разгоряченно спорил с Биттнером. Шарлотта заговорщицки мне улыбалась. Быть может, я допустил ошибку, улыбнувшись в ответ.


У регистрационной стойки нас приветствовал ночной портье, элегантный темнокожий тамилец.

Мы спустились в бар, расположенный в старом каменном погребе. На наше счастье, бармен все еще был там и протирал последние стаканы. Он ободряюще кивнул нам, и мы заняли столик в этом безлюдном склепе. На стенах висели работы старых мастеров и зеркала в золоченых рамах. Рядом с уютными зачехленными креслами стояли невысокие стеллажи с книгами. Каждый раз, попадая в этот старомодный уголок шумного Парижа, я проникался его очарованием.

Мы заказали еще шампанского и закурили сигариллы. Как единственные посетители, мы решили, что нам позволено все. Официант смотрел на наши вольности сквозь пальцы и даже незаметно поставил на стол пепельницу. Мы дурачились как могли, Жюльен одну за другой выдавал истории «времен граффити». Биттнер смеялся громче всех, как видно забыв про свою нелюбовь к монументализму.

Где-то около часа ночи бармен поинтересовался, хотим ли мы чего-нибудь еще.

– О да! – Шарлотта оживленно заболтала ногой в черной лакированной туфле. – Давайте возьмем чего-нибудь на посошок.

Жюльен с воодушевлением согласился, он тоже был готов гулять всю ночь. Биттнер сник за последние полчаса и сейчас зевал, прикрыв рот рукой. Я, признаться, тоже подустал, тем не менее решил не ударить в грязь лицом.

– Ваше желание для меня закон, мадам.

Собственно, мое согласие здесь мало что значило.

Уже в который раз за этот прекрасный вечер мы подняли бокалы за жизнь и любовь, после чего Шарлотта опрокинула свой прямо на брюки Биттнеру.

– Какие пустяки, мадам, – великодушно успокоил ее месье Шарль и отряхнул мокрую штанину, будто хотел смахнуть с нее налипшую нитку.

Через несколько минут он откланялся и отправился почивать в своей антикварной кровати.

– Спокойной ночи, увидимся! – кивнул он.

Я воспользовался этим сигналом и немедленно вызвал такси.

Первую машину Шарлотта уступила Жюльену, и я понял, что это неспроста. Когда же я попытался посадить ее во вторую, она принялась настаивать, чтобы мы поехали вместе: она высадит меня на улице Канетт (я там живу) и, вообще, домой ей не хочется.

– Но мадам, – слабо запротестовал я, когда она, вцепившись в меня, с женской решительностью потащила в машину, – уже поздно, ваш муж будет беспокоиться.

Но женщина только хихикала, устраиваясь на заднем сиденье.

– Улица Канетт, пожалуйста, – сказала она шоферу и хитро посмотрела на меня. – Ах, мой муж… Это моя забота. Или вас кто-то ждет?

Я молча покачал головой. С тех пор как я расстался с Корали (или она со мной?), никто, кроме Сезанна, меня не ждал, и в этом положении тоже, безусловно, были свои плюсы.

Мы ехали по притихшей улице Сен-Симон, мимо ресторана «Ферма Сен-Симон», где можно вкусно и дорого поесть, и уже сворачивали на все еще оживленный бульвар Сен-Симон, когда я снова почувствовал на ноге ее руку. Она нежно ущипнула меня и прошептала на ухо, что ее муж на конференции, а дети уже взрослые. Она спрашивала, чем была бы наша жизнь, если бы время от времени мы не баловались конфетками.

Сквозь алкогольный дурман до меня дошло, что конфетка – это я и что ночь еще далека от завершения.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий