Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Тщательная работа
Вторник, 8 апреля 2003 г.

1

В метро он полистал прессу. Его страхи, а проще говоря, как у всех пессимистов, – его диагноз подтвердился. Журналисты уже были в курсе установленного сходства с делом в Трамбле-ан-Франс. Скорость, с которой подобная информация доходит до газет, столь же молниеносна, сколь и логически понятна. Репортеры-внештатники заточены под поиск по всем комиссариатам, при этом общеизвестно, что немало полицейских служат своего рода радиомаяками для ряда редакций. И все же Камиль некоторое время размышлял над путями, которыми прошла эта информация со вчерашнего полудня, но задача была реально неразрешимой. Зато факт налицо. Газеты сообщали о том, что полиция установила знаменательное сходство между убийством в Курбевуа, о котором мало что было известно на данный момент, и преступлением в Трамбле, на которое, напротив, у всех редакций имелись более чем солидные досье. Шапки газетных статей соревновались в сенсационности, а авторы заголовков старались вовсю: «Потрошитель с веночком», «Мясник из Трамбле принялся за свое в Курбевуа», «После Трамбле резня в Курбевуа».

Он зашел в Институт судебной медицины и направился в указанный зал.


Мальваль с его склонностью к упрощению, иногда весьма плодотворной, считал, что мир поделен на две четкие категории: ковбоев и индейцев – модернизированный вариант, хоть и на примитивном уровне, традиционного деления, которым многие пользуются налево и направо, говоря об интровертах и экстравертах. Доктор Нгуен и Камиль оба относились к индейцам: молчаливые, терпеливые, созерцательные и внимательные. Им никогда не требовалось много слов, и понимали они друг друга с одного взгляда.

Возможно, между сыном вьетнамского беженца и миниатюрным полицейским возникла тайная солидарность, выкованная превратностями судьбы.

Мать Эвелин Руврей напоминала провинциалку, приехавшую на экскурсию в столицу. Она вырядилась в одежду, которая была ей не совсем по размеру. И сразу показалась меньше ростом, чем накануне. Из-за горя, конечно. От нее несло алкоголем.

– Это будет не долго, – сказал Камиль.

Они зашли в зал. На столе лежала некая форма, которая слегка напоминала целое тело. Все было тщательно укрыто. Камиль помог женщине подойти и сделал знак парню в халате аккуратно показать голову, только до шеи, после которой ничего не было.

Женщина смотрела, не понимая. В ее глазах ничего не отражалось. Голова на столе выглядела как бутафорский театральный предмет со смертью внутри. Эта голова ни на что и ни на кого не была похожа, и оторопевшая женщина просто сказала «да» – и ничего больше. Пришлось подхватить ее, чтобы она не упала.

2

В коридоре ждал мужчина.

Камиль, как и любой другой, оценивал людей по своей собственной шкале. С его точки зрения, этот был не слишком высок, где-то метр семьдесят. Что его сразу поразило, так это взгляд. Взгляд – вот что было в нем главное. Ему могло быть лет пятьдесят; из тех, кто заботится о собственной персоне, ведет здоровый образ жизни, бегает по двадцать пять километров в воскресенье и зимой и летом. Из тех, кто бдит. Хорошо одетый, но без излишнего тщания, он со сдержанным достоинством держал в руке кожаный портфель и терпеливо ждал.

– Доктор Эдуард Кресс, – представился он, протягивая руку. – Меня назначила судья Дешам.

– Спасибо, что прибыли так быстро, – сказал Камиль, пожимая ему руку. – Я просил, чтобы вы присутствовали, потому что нам необходим психологический профиль этих типов, их возможные мотивации… Я сделал для вас копии первых отчетов, – добавил он, протягивая картонную папку.

Пока доктор бегло просматривал первые страницы, Камиль внимательно разглядывал его. «Красивый мужчина», – подумал он, и эта мысль необъяснимо привела его к Ирэн. Он ощутил мимолетную ревность и тут же ее отогнал.

– Какие сроки? – спросил он.

– Скажу вам после вскрытия, – ответил Кресс, – все зависит от данных, которые я смогу получить.

3

Камиль тотчас почувствовал, что обстановка в чем-то отличалась от обычной. Одно дело – смотреть на отвратительную голову – или то, что от нее осталось, – Эвелин Руврей. И совсем другое – делать вскрытие, которое больше похоже на замогильный пазл.

Обычно тела, извлеченные из холодильных контейнеров, вызывали гнетущую тоску, но в самой тоске было нечто живое. Чтобы страдать, нужно жить. А на этот раз тело словно распалось. Его доставляли в простых пакетах, как куски развесного тунца на рыбном базаре.

В зале для вскрытий на цинковых столах под защитной пленкой лежали какие-то непонятные массы разной величины. Еще не всё вытащили, но уже сейчас было трудно представить, что эти куски когда-то составляли одно или два тела. Глядя на прилавок мясника, никому не придет в голову попытаться в уме воссоздать целое животное.

Доктора Кресс и Нгуен пожали друг другу руки, как сделали бы, встретившись где-нибудь на конгрессе. Представитель безумия с достоинством поприветствовал представителя зверства.

Затем Нгуен надел очки, проверил, работает ли магнитофон, и решил начать с живота:

– Перед нами женщина европейского типа, возраст приблизительно…

4

Филипп Бюиссон был, возможно, не из лучших, но точно из самых прилипчивых. Сообщение «Майор Верховен не желает общаться с представителями прессы на этой стадии расследования» совершенно его не обескуражило.

– Я не прошу делать какие-либо заявления. Мне просто нужно поговорить с ним несколько секунд.

Он начал названивать накануне к концу дня.

И продолжил ни свет ни заря назавтра. В 11 часов дежурный докладывал Камилю о его тринадцатом звонке. И докладывал весьма раздраженно.

Бюиссон не был звездой. Чтобы стать великим журналистом, ему не хватало главного, но хорошим журналистом он был, потому что его пугающая интуиция в точности соответствовала области его компетенции. Отдавая себе отчет в собственных пределах и достоинствах, Бюиссон выбрал профессию хроникера, и, как выяснилось, поступил разумно. Разумеется, он не слыл блистательным стилистом, но перо у него было бойкое. Он приобрел известность, освещая несколько сенсационных дел, в которых ему удалось вытащить на всеобщее обозрение кое-какие новые детали. Капелька новизны и куча шумовых эффектов. Бюиссон, журналист без дара Божьего, с прилежанием использовал рецепт классического коктейля. Оставался расчет на удачу, которая, как говорят, слепо тянется к героям и негодяям. Бюиссону подвернулось дело в Трамбле, и он, возможно, первым почуял, что оно может дать кучу читателей. Он отслеживал это происшествие от начала и до конца. А потому его появление в расследовании Курбевуа ровно в тот момент, когда оба дела пересеклись, было вполне ожидаемым.

Выйдя из метро, Камиль сразу его узнал. Высокий тип, из успешных тридцатилетних мужчин. Красивый голос, которым он слегка злоупотребляет. Чересчур обаятельный. Изворотливый. Умный.

Камиль немедленно замкнулся и ускорил шаг.

– Я прошу уделить мне всего две минуты… – начал тот, подходя к Камилю.

– С удовольствием уделил бы, если б они у меня были.

Камиль шел быстро, но быстрый для него темп был обычной скоростью для человека роста Бюиссона.

– Инспектор, нам лучше пообщаться. Иначе журналисты такого понапишут…

Камиль остановился:

– Вы безнадежно отстали от жизни, Бюиссон. «Инспектор» – так уже давным-давно не говорят. А что касается «такого понапишут», как мне это прикажете воспринимать? Как аргумент или угрозу?

– И не то и не другое, – улыбнулся Бюиссон.

Камиль остановился, а зря. Первый тур за Бюиссоном. Камиль это понял. Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

– Вы же знаете, как оно бывает… – продолжил Бюиссон. – Без информации журналисты начнут фантазировать…

У Бюиссона была собственная манера открещиваться от недостатков, которые он приписывал другим. Его взгляд заставил Камиля предположить, что он готов на все, в том числе на самое худшее, и даже больше того. Разница между хорошими акулами и великими акулами в инстинкте. Для такого ремесла Бюиссону явно повезло с наследственностью.

– Теперь, когда всплыло дело в Трамбле…

– Новости быстро разлетаются… – прервал его Камиль.

– Я писал о том деле, так что мой интерес вполне понятен…

Камиль поднял голову. «Этот тип мне не нравится», – сказал он себе. И в ту же секунду почувствовал, что эта антипатия вполне взаимна, что между ними безотчетно возникло обоюдное глухое отвращение и просто так оно не пройдет.

– Вы не получите ничего большего, чем остальные, – бросил Камиль. – Если вам нужны комментарии, обращайтесь к кому-то другому.

– Вы хотите сказать, к кому-то повыше? – уточнил Бюиссон, опуская глаза на него.

Оба уставились друг на друга, на долю секунды ошарашенные той пропастью, которая внезапно разверзлась между ними.

– Мне жаль… – пробормотал Бюиссон.

Камиль почувствовал странное облегчение. Иногда презрение утешительно.

– Послушайте, – начал Бюиссон, – мне очень жаль, я просто неловко выразился…

– Я не заметил, – оборвал его Камиль.

Он двинулся дальше, журналист по-прежнему не отставал. Атмосфера, установившаяся между ними, существенно изменилась.

– Но вы же можете хоть что-то сказать. Как продвигается дело?

– Без комментариев. Мы ищем. За информацией обратитесь к комиссару Ле-Гуэну. Или непосредственно в прокуратуру.

– Господин Верховен… Вокруг обоих этих дел поднимается большой шум. В редакциях все скачут как блохи. Я и недели не дам до того, как таблоиды и скандальные издания подыщут вам очень убедительных подозреваемых и опубликуют фотороботы, в которых одна половина Франции сможет узнать вторую. Если вы не поделитесь серьезными данными, вы породите психоз.

– Если бы это зависело исключительно от меня, – сухо пояснил Камиль, – пресса была бы информирована только после ареста убийцы.

– Вы бы заткнули рот прессе?

Камиль снова остановился. Больше и речи не могло быть о взаимных уступках или стратегии.

– Я бы помешал ей «порождать психоз». Или, другими словами, нести всякую чушь.

– Значит, от уголовной полиции нам ждать нечего?

– Отнюдь, мы должны арестовать убийцу.

– Вы полагаете, что пресса вам не нужна?

– На данный момент именно так.

– На данный момент? Вы циничны!

– Просто несдержан.

Бюиссон, казалось, на секунду задумался.

– Послушайте, думаю, я могу вам кое в чем помочь, если хотите. В чем-то личном, очень личном.

– Вряд ли.

– Да нет же, я могу обеспечить вам рекламу. На этой неделе моя очередь делать большой подвал с портретом, хорошая фотография в центре и все такое. Я уже начал писать об одном типе, но он может подождать… Так что, если пожелаете…

– Оставьте, Бюиссон…

– Да нет, я серьезно! Это же просто подарок, от такого не отказываются. Мне только нужно три-четыре факта, касающиеся вас лично. Я сделаю сенсационный портрет, уверяю вас… А в обмен вы мне расскажете, как продвигаются эти два дела, ничего компрометирующего.

– Я уже сказал: оставьте, Бюиссон.

– С вами трудно работать, Верховен…

– Господин Верховен!

– Советую вам все-таки сменить тон, «господин Верховен».

– Майор Верховен!

– Ладно, – процедил Бюиссон холодным тоном, который заставил Камиля заколебаться. – Как вам будет угодно.

Бюиссон развернулся и пошел прочь, как и подошел, размашистым уверенным шагом. Если Камиль и представал иногда в качестве медийного лица, причиной были отнюдь не его таланты к переговорам или дипломатии.

5

Из-за своего роста Камиль остался стоять. А так как не садился он, то и никто другой не чувствовал себя вправе сесть, поэтому каждый новичок усваивал негласное правило: здесь совещания проводятся стоя.

Накануне Мальваль и Арман потратили немало времени, пытаясь снять свидетельские показания с соседей. Особой уверенности в успехе они не питали, потому что не имелось ни одного соседа. Особенно ночью, когда квартал был не оживленнее, чем бордель в Царстве Небесном. Жозе Ривейро, пока ждал условного сигнала от девушек, не видел ни одного прохожего, но, возможно, кто-то объявился после его отъезда. Им пришлось пройти километра два, прежде чем они обнаружили первые признаки жизни: несколько обособленно расположившихся торговцев в пригородных особнячках, решительно не способных сообщить какие-либо сведения о возможных перемещениях кого бы то ни было. Никто не заметил ничего подозрительного, ни грузовика, ни грузовичка, ни рассыльного. Ни обитателя. Если верить первым данным, сами жертвы могли появиться там исключительно вмешательством Святого Духа.

– Ну конечно, этот тип отлично выбрал место, – заметил Мальваль.

Камиль принялся разглядывать Мальваля с обостренным вниманием. Упражнение на сравнивание двух объектов: найдите различия между Мальвалем, стоящим у двери, который достал из куртки потрепанный блокнот, и Луи, стоящим у стола, который держал свой блокнот в скрещенных руках. Итак?

Оба элегантны; оба, каждый на свой манер, стремятся обольщать. Разница заключается в сексуальности. Камиль на мгновение задержался на этой странной мысли. Мальваль хотел женщин. И имел их. Всегда недостаточно. Казалось, им управляет его собственный половой инстинкт. Все в нем дышало желанием обаять, покорить. Не то чтобы он вечно хотел большего, тут же подумал Камиль, просто всегда находилась еще одна, которую нужно желать. В сущности, Мальваль не любил женщин, он бегал за юбками. У него всегда все было под рукой, чтобы устремиться по первому попавшемуся следу: в полевой форме и боевой готовности, нацелен на результат, всегда готов, ничем не обременен. Он был сторонником готового платья. Любовные истории Луи, как и его одежда, кроились по мерке. Сегодня, в первый солнечный день, на Луи был прекрасный светлый костюм, отличная светло-голубая рубашка, клубный галстук, что же до ботинок… высший класс… «Люкс», – подумал Камиль. Зато о его сексуальных пристрастиях Камиль знал не много. Другими словами, не знал вообще ничего.

Камиль задумался о том, какие отношения связывают этих двоих мужчин. Сердечные. Мальваль пришел на несколько недель позже Луи. Между ними установилось хорошее взаимопонимание. Вначале они даже несколько раз проводили вместе вечер. Камиль вспомнил об этом, потому что однажды наутро после совместной тусовки Мальваль заметил: «Луи всегда выглядит как на первом причастии, но он просто тихушник. Уж когда аристократ отрывается, то по полной». Луи не сказал ничего. Только откинул прядь со лба. Камиль уже не помнил, какой рукой.

Голос Мальваля отвлек Камиля от его сравнительных экзерсисов.

– Изображение человеческого генома, – говорил Мальваль, – использовалось кучей информационных агентств, издательств, дизайнерских бюро – короче, всюду, куда ни плюнь. Об искусственной коровьей шкуре и говорить нечего. Сейчас они уже не так в моде, но в свое время расходились как горячие пирожки. Найти, откуда взялась эта… Манера обклеивать ванную черно-белыми обоями сравнительно недавняя, но на данный момент нет никакой возможности определить их происхождение. Нужно будет связаться с производителями обоев…

– Перспектива не слишком обнадеживающая, – позволил себе высказаться Луи.

– Да уж… Что до проигрывателя, их продают миллионами экземпляров. Серийные номера стерты. Я передал все в лабораторию, но там думают, что поработали кислотой. Для ясности, шансов мало.

Мальваль глянул на Армана, передавая ему слово.

– У меня тоже ничего такого нет…

– Спасибо, Арман, – прервал его Камиль. – Мы очень ценим твой вклад. Весьма конструктивно. Ты нам очень помог.

– Но, Камиль… – начал Арман, краснея.

– Да шучу я, Арман, шучу!

Они были знакомы больше пятнадцати лет, карьеру начинали вместе, а потому всегда были на «ты». Арман был товарищем, Мальваль скорее блудным сыном, а Луи кем-то вроде дофина. «А кто для них я?» – иногда спрашивал себя Камиль.

Арман покраснел. Его руки начинали дрожать от любого пустяка. Временами Камиль испытывал к нему приступ болезненной симпатии.

– Ну?.. У тебя тоже… ничего? – переспросил он, подбадривая Армана взглядом.

– Не совсем, – продолжил Арман, слегка успокоившись, – но негусто. Постельное белье обычное, такое продают повсюду. И подтяжки тоже. Зато японская кровать…

– Ну?.. – повторил Камиль.

– Такие называют «фотон».

– Может, футон[10] Футон – традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраса, расстилаемого на ночь для сна и убираемого утром в шкаф.… – любезно предположил Луи.

Арман сверился со своими записями. Процедура заняла некоторое время, но в этом был весь Арман. Ничто не должно приниматься на веру, все должно быть тщательнейшим образом проверено. Картезианец[11] Картезиáнство ( лат . Cartesius; от латинизированного имени Декарта) – направление в истории философии, идеи которого восходят к Декарту. Для картезианства характерны скептицизм и рационализм..

– Да, – сказал он наконец, поднимая голову и глядя на Луи с долей восхищения. – Именно так, футон!

– Ну и что, этот футон? – поторопил его Камиль.

– Так вот, их поставляют прямо из Японии.

– А… Из Японии. Знаешь, такое часто бывает, когда японские штучки поставляются прямо из Японии.

– Вообще-то, да, – проговорил Арман, – наверное, часто…

В комнате повисла тишина. Все знали Армана. Его основательность не имела себе подобных. Многоточие в его речи могло соответствовать двумстам часам работы.

– Объясни-ка, Арман.

– Такое бывает часто, вот только именно этот поступил с фабрики в Киото. Они производят в основном мебель, а из мебели делают, как правило, то, на чем сидят или лежат…

– А, – сказал Камиль.

– Так что этот… – Арман сверился с записями, – футон прямо оттуда. А самое интересное, что диван, большой диван… он тоже оттуда.

В комнате снова воцарилось молчание.

– Он очень большого размера. Таких продают не много. Именно этот был изготовлен в январе. Их продано тридцать семь. Наш диван из Курбевуа в том числе. У меня есть список клиентов.

– Твою мать, Арман, ты что, не мог сразу сказать?

– Так я и собирался, Камиль, прямо сейчас и собирался. Из тридцати семи проданных двадцать шесть еще у перекупщиков. Одиннадцать выкуплены в Японии. Шесть куплено японцами. Остальные заказаны по каталогам. Три из Франции. Первый был заказан парижским перекупщиком для одного из его клиентов, Сильвена Сьежеля, вот он…

Арман вытащил из кармана цифровое изображение дивана, один в один похожего на тот, который стоял в лофте в Курбевуа.

– Это мсье Сьежель сфотографировал его по моей просьбе. Я еще съезжу проверю на месте, но, по-моему, тут искать нечего…

– А два других?

– С ними немного интересней. Два последних были куплены напрямую по Интернету. Когда речь идет о прямых заказах от частных лиц, проследить виртуальные следы куда сложнее. Все идет через компьютеры, тут нужны хорошие связи и знающие парни, а еще нужно просмотреть файлы… Первый был заказан неким Креспи, второй – человеком по имени Дюнфор. Оба парижане. Мне не удалось связаться с Креспи, я оставил два сообщения, но он так и не перезвонил. Завтра, если успею, я к нему заскочу. Но это мало что даст, если желаете знать мое мнение.

– А твое мнение дорогого стоит? – спросил Мальваль, посмеиваясь.

Арман, погруженный в свои записи и мысли, не отреагировал. Камиль бросил на Мальваля усталый взгляд. Нашел время шутить.

– Мне ответила домработница. Сказала, что диван стоит у них. Остается последний. Дюнфор. А вот он-то, – добавил Арман, поднимая голову, – и есть наш парень. Невозможно отыскать его следы. Он платит международными переводами, наличными, завтра у меня будет подтверждение. Он велел доставить диван на мебельный склад в Жанвилье. По словам хозяина, на следующий день какой-то парень приехал за ним на грузовичке. Он не вспомнил ничего особенного, но завтра я поеду снимать с него показания, поглядим, не вернется ли к нему память.

– Нигде не сказано, что это он, – заметил Мальваль.

– Ты прав, но это хоть какой-то след. Мальваль, поедешь завтра с Арманом в Жанвилье.

Все четверо замолчали, но в голове у каждого явно крутилась одна и та же мысль: негусто. Все ниточки сводились к одному и тому же, то есть практически ни к чему. Это убийство было более чем предумышленным. Оно было подготовлено с необычайным тщанием, любые случайности наверняка исключались.

– Мы завязнем в этих деталях. Потому что по-другому мы не можем, потому что таковы правила игры… Но все, что мы обязаны делать, может только отдалить нас от главного. А главное – это не как, это прежде всего почему. Что-нибудь еще? – спросил Камиль после краткого размышления.

– Жозиана Дебёф, вторая жертва, жила в Пантене, – заговорил Луи, поглядывая в свои записи. – Мы туда заезжали, квартира пуста. Как правило, она работала у Порт-де-ля-Шапель, реже – у Порт-де-Венсенн. Исчезла четыре-пять дней назад. Никто ничего не знает. Дружка у нее, насколько известно, нет. С этой стороны у нас тоже ничего интересного.

Луи протянул листок Камилю.

– А, да. Еще и это, – задумчиво протянул Камиль, надевая очки. – Дорожный набор безукоризненного делового человека, который много путешествует, – добавил он, листая детальный список содержимого чемодана, оставленного убийцей на месте преступления.

– А главное, все вещи шикарные, – добавил Луи.

– Ну и что? – осторожно поинтересовался Камиль.

– У меня такое впечатление… – продолжил Луи. – Кстати, это подтверждается тем, что нам говорил Арман. Заказать в Японии эксклюзивный диван с единственной целью разрезать на куски двух девушек – как минимум странно. Но оставить на месте чемодан от Ральфа Лорена стоимостью не меньше трехсот евро не менее странно. Да и остальное содержимое чемодана. Костюм «Брукс Бразерс», рожок для обуви «Барниз». Портативный ксерокс «Шарп»… это уже перебор. Электрическая бритва с подзарядкой, спортивные часы, кожаный бумажник, дорогущий фен… Все вместе тянет на маленькое состояние…

– Ладно, – проговорил наконец Камиль после долгого молчания. – Что до остального, не будем забывать о пресловутом отпечатке. Даже если его нанесли при помощи чернильной подушечки… Это все же очень характерный след. Луи, проверь, был ли он передан в Еврофайл[12] Еврофайл — Общеевропейский банк данных., кто его знает…

– Уже передавали, – ответил Луи, сверяясь с записями. – Четвертого декабря две тысячи первого, во время расследования дела в Трамбле. Это ничего не дало.

– Ладно. Лучше бы обновить запрос. Передашь снова все данные в Еврофайл, хорошо?

– Но ведь… – начал Луи.

– Да?

– На это требуется решение судьи.

– Знаю. Ты сейчас обновишь запрос. А я потом все оформлю как положено.

Камиль роздал краткую памятку, составленную ночью, в которой излагались основные детали дела в Трамбле-ан-Франс. Луи было поручено заново снять все свидетельские показания в надежде восстановить распорядок последних дней молодой проститутки и обнаружить возможных постоянных клиентов. Камилю всегда казалось весьма экзотичным отправлять Луи в злачные места. Он без труда представлял себе, как тот поднимается по вонючим лестницам в своих идеально начищенных башмаках и заходит в дешевые номера на час, облаченный в прекрасный костюм от Армани. Просто загляденье.

– Для всего этого нас не слишком много…

– Луи, снимаю шляпу перед твоим умением говорить эвфемизмами.

И пока Луи откидывал прядь со лба (правой рукой), майор задумчиво продолжил:

– Разумеется, ты прав.

Камиль взглянул на часы:

– Хорошо. Нгуен обещал мне, что первые данные будут готовы к концу дня. Должен признать, что все имеет и свои положительные стороны. С того момента, как телевидение продемонстрировало мою физиономию в двадцатичасовых новостях, и тем более после статей, появившихся сегодня утром, судья проявляет легкое нетерпение.

– А понятнее нельзя? – спросил Мальваль.

– А понятнее можно, – заявил Камиль, указывая на телефон, – она ожидает нас всех в семнадцать часов, чтобы обсудить, как идет расследование.

– А, – фыркнул Арман, – обсудить… И… что мы ей скажем?

– Ну, в этом-то и проблема. Нам особо сказать нечего, а то немногое, что мы можем сообщить, тоже не блещет. На этот раз можем рассчитывать на кое-какие нововведения. Доктор Кресс составит психологический профиль нашего парня, а Нгуен поделится своими первыми соображениями. Но так или иначе необходимо определить, за какую ниточку дергать…

– У тебя есть идея? – спросил Арман.

Последовавшая за его вопросом короткая пауза не имела ничего общего с предыдущими. Камиль неожиданно показался растерянным, как заблудившийся путник:

– Ни малейшей, Арман. Ни малейшей. Полагаю, по крайней мере в одном у нас нет разногласий. Мы в полной жопе.

Вырвавшееся словцо было не слишком салонным. Зато полностью отражало состояние духа присутствующих.

6

Камиль отправился к судье вместе с Арманом. Луи и Мальваль должны были присоединиться к ним уже на месте.

– Судья Дешам… – сказал Камиль, – ты ее знаешь?

– Не припоминаю.

– Значит, ты ее никогда не видел.

Машина пробивалась сквозь плотное движение, иногда заезжая на полосы, предназначенные для автобусов.

– А ты? – спросил Арман.

– Я-то да, я ее помню!

Репутация судьи Дешам была лишена всякой изюминки, что, скорее, обнадеживало. Он вспомнил женщину приблизительно своего возраста, худую, почти тощую, с асимметричным лицом, каждая деталь которого – нос, рот, глаза, скулы, – взятая по отдельности, могла выглядеть нормально и даже логично, но вместе они были собраны в каком-то странном порядке, придающем всему целому вид одновременно умный и совершенно хаотический. Она носила дорогую одежду.

Ле-Гуэн уже сидел в ее кабинете, когда пришел Камиль с Арманом и судебно-медицинским экспертом. Сразу за ними появились Луи и Мальваль. Уверенно восседая за своим столом, как за командным пультом, судья соответствовала тем воспоминаниям, которые майор о ней сохранил, только оказалась моложе его, еще более миниатюрной, чем он думал, а лицо ее отражало скорее культурный уровень, чем ум, а одежда была не дорогой, а просто-таки непомерно дорогой.

Доктор Кресс пришел на несколько минут позже. Он протянул Камилю сухую руку, послал ему легкую улыбку и пристроился у двери, как если бы не собирался оставаться дольше необходимого.

– От всех и каждого потребуется максимум усилий. Вы смотрели телевидение, читали прессу: это дело будет в центре внимания всех новостных каналов и колонок. Поэтому нам следует действовать быстро. Я не строю иллюзий и не требую от вас невозможного. Но все возможное должно быть сделано. Имейте в виду, информацию я желаю получать ежедневно и прошу вас соблюдать крайнюю сдержанность относительно продвижения данного расследования. Репортеры от вас не отстанут, но я не пойду ни на какие компромиссы в том, что касается тайны следствия. Надеюсь, я понятно изъясняюсь… По всей вероятности, меня будут встречать на выходе из кабинета, и я буду вынуждена поделиться кое-какими сведениями. Жду от вас информации, которая поможет мне решить, что именно мы можем донести до прессы. И будем надеяться, что это ее слегка утихомирит…

Ле-Гуэн отчаянно закивал, как будто выражал мнение всей группы.

– Хорошо, – продолжила судья. – Доктор Нгуен, мы вас слушаем.

Молодой судмедэксперт прочистил горло:

– Окончательный результат анализов мы получим еще не скоро. Тем не менее вскрытие позволяет выдвинуть несколько предположений. Несмотря на общую картину и объем нанесенных увечий, складывается впечатление, что мы имеем дело с одним-единственным убийцей.

Молчание, последовавшее за этим первым заключением, было напряженным, как вибрирующая струна.

– Вероятно, одним мужчиной, – продолжил Нгуен. – Он использовал целый набор оборудования: во-первых, электродрель с насадкой большого диаметра, предназначенной для бетона, соляную кислоту, электрическую дисковую пилу, пневматический пистолет для гвоздей, ножи, зажигалку. Разумеется, сложно установить точную последовательность событий, некоторые вещи представляются несколько… скажем, смутно. В общем, на обеих жертвах обнаружены следы сексуальных контактов – оральных, анальных и вагинальных, – которые имели место, с одной стороны, между самими жертвами, а с другой стороны, с мужчиной, который и является предполагаемым убийцей. Несмотря на достаточно… разнузданный характер этих контактов, мы обнаружили след презерватива во влагалище одной из жертв. Также был использован резиновый фаллоимитатор. Что же касается непосредственно преступных действий, то немногое, что нам известно, пока еще не может быть выстроено в каком-либо порядке. Разумеется, мы опираемся на некоторые ограничения, связанные с физической невозможностью осуществления. Например, убийца не мог кончить в череп, не отрезав предварительно голову жертве…

Тишина становилась давящей. Нгуен на секунду поднял глаза, снова поправил очки и продолжил:

– Обе жертвы были, вне всякого сомнения, подвергнуты воздействию удушающего газа. Обеих оглушили – скорее всего, рукоятью электродрели или пистолета для гвоздей, это только предположение, но, во всяком случае, одним и тем же инструментом. Нанесенный удар был одинаков в случае обеих жертв, но не настолько силен, чтобы лишить их сознания на значительное время. Другими словами, жертв усыпили, удушили, оглушили, но они осознавали, что с ними происходит, до самой последней секунды.

Нгуен заглянул в свои записи, замялся и продолжил:

– Детали вы найдете в моем отчете. Половой орган первой жертвы вырван зубами. Кровотечение должно было быть очень сильным. Что касается головы, у Эвелин Руврей губы вырезаны, очевидно, маникюрными ножницами. Ей нанесли глубокие порезы в области живота и ног. Живот и влагалище Эвелин Руврей прожжены концентрированной соляной кислотой. Отделенная голова жертвы была найдена на комоде в спальне. На ней обнаружены следы спермы во рту, анализ которой, безусловно, подтвердит, что они появились после смерти. Перед тем как перейти к Жозиане Дебёф, несколько подробностей…

– У тебя их еще много? – спросил Камиль.

– Вообще-то, да, осталось еще кое-что, – откликнулся судмедэксперт. – Что касается Жозианы Дебёф, она была привязана к одной стороне кровати при помощи шести пар подтяжек, обнаруженных в квартире. Убийца прежде всего спичками сжег ей ресницы и брови. Резиновый фаллоимитатор, тот же, который использовался во время сексуальных игр, загнан ей в анус при помощи пистолета для гвоздей. Я избавлю вас от некоторых тягостных подробностей… Скажем, убийца погрузил руку в горло жертвы, собрал в кулак близлежащие вены и артерии и вытащил их наружу… Кровью именно этой жертвы он нанес на стену надпись «Я вернулся» прописными буквами. Голова одной из жертв прибита к стене за щеки при помощи электропистолета.

Молчание. Ле-Гуэн:

– Вопросы?

– Какая связь с делом в Трамбле-ан-Франс? – спросил Арман, глядя на Камиля.

– Я просмотрел досье вчера вечером. Нам предстоит перепроверить и сравнить немало данных. Нет никаких сомнений, что отпечаток пальца, нанесенный штемпельной подушкой, в точности повторяет предыдущий. И в обоих случаях он выставлен напоказ, как подпись.

– Все это, безусловно, не сулит ничего хорошего, – сказала судья. – Значит, этот тип стремится к славе.

– Пока что случай довольно классический, – заговорил доктор Кресс.

Он впервые вступил в общий разговор, и все повернулись к нему.

– Прошу меня извинить… – добавил он.

Однако и в его голосе, и в уверенности, с которой он принес извинение, чувствовалось, что оно тщательно взвешено, а сам он ни от кого не ждет снисхождения.

– Прошу вас, – предложила ему высказаться судья Дешам, как если бы, хоть он уже и взял слово, только от нее в силу вверенных ей полномочий зависело, позволить ему высказаться или нет.

На Крессе был серый костюм-тройка. Элегантен. Нетрудно представить, что этого мужчину зовут Эдуардом, сказал себе Камиль, глядя, как тот одним шагом выступил на середину комнаты. Некоторые родители и впрямь знают, что делают.

Доктор прочистил горло, пролистывая свои записи.

– В психологическом плане перед нами случай классический по своей структуре, хотя и довольно необычный по форме, – начал он. – Структурально это маньяк. Вопреки внешним признакам им, безусловно, не владеет мания разрушения. Скорее уж мания обладания, которая граничит с разрушением, что не является первостепенным смыслом его устремлений. Он желает обладать женщинами, но это обладание не приносит ему покоя. Поэтому он прибегает к пыткам. Но никакая пытка также не приносит ему покоя, поэтому он убивает. Но и убийство не помогает. Он может обладать ими, насиловать их, пытать, разрезать на куски, впадать в неистовство – ничто не поможет. То, к чему он стремится, не от мира сего. Он смутно осознает, что покоя не найдет никогда. Он никогда не остановится, потому что его поиск не имеет конца. С течением лет он стал испытывать настоящую ненависть к женщинам. Не потому, что они то, что они есть, а потому, что они не способны дать ему покоя. В глубине души этот мужчина переживает драму одиночества. Он способен испытывать оргазм в общепринятом смысле слова, то есть он не импотент, у него бывает эрекция, как и эякуляция, но всякий знает, что это не имеет ничего общего с наслаждением, которое является самореализацией другого уровня. Уровня, которого данный мужчина так никогда и не смог достичь. А если когда-либо в прошлом и достигал, то это как захлопнувшаяся дверь, ключ от которой он потерял. И с тех пор ищет его. Он не хладнокровное чудовище, нечувствительное к человеческим страданиям, не только садист, если вам угодно. Он несчастный человек, который озлобился на женщин, потому что озлобился на себя самого.

Говорил доктор Кресс неторопливо и умело, явно не испытывая сомнений в своих педагогических талантах. Камиль посмотрел на его шевелюру, поредевшую с обеих сторон до самой макушки, и внезапно проникся уверенностью, что этот человек никогда не был так привлекателен, как после сорока.

– Первый вопрос, который я себе задал – как, полагаю, и все присутствующие, – касался той крайней скрупулезности, с которой была подготовлена вся мизансцена. Обычно такого рода преступники оставляют определенные знаки – в прямом смысле слова, – призванные, если можно так выразиться, «отметить» их произведения. Эти знаки всегда связаны с их фантазмами или даже, чаще всего, с их изначальным фантазмом. Кстати, как мне кажется, именно это и читается в отпечатке, нанесенном на стену, и с еще большей уверенностью – в словах «я вернулся», которые со всей очевидностью служат подписью под преступлением. Но, судя по первым заключениям, которые вы мне предоставили, – добавил он, поворачиваясь к Камилю, – подобных знаков определенно слишком много. Более чем слишком. Предметы, место, инсценировка слишком явно противоречат теории ОДНОГО следа, оставленного, просто чтобы «подписать» преступление. Думаю, теперь придется сменить ориентиры. Мы можем констатировать, что преступник тщательно готовит свою экипировку. У него, очевидно, имеется план, вызревший и продуманный. Каждая деталь, на его взгляд, имеет свое значение, причем значение первостепенное, но было бы бесполезно доискиваться, чему соответствует наличие того или иного объекта. Более того, в отличие от других сходных преступлений бесполезно пытаться определить, какое место занимает тот или иной конкретный предмет в его личной жизни. Потому что отдельный предмет в некотором смысле не имеет никакого значения. Важна только вся совокупность. Стараться выяснить, что может означать каждый знак, – пустое занятие. Это как если бы мы доискивались до смысла каждой отдельной фразы в пьесе Шекспира. При таком подходе было бы решительно невозможно понять «Короля Лира». Мы должны стремиться уловить общий смысл. Но… – добавил он, снова оборачиваясь к Камилю, – моя наука на этом исчерпывается…

– С социальной точки зрения, – спросил Камиль, – что он за человек?

– Европеец. Образован. Необязательно интеллектуал, но в любом случае руководствуется рассудком. Между тридцатью и пятьюдесятью годами. Живет один. Возможно, вдовец или разведен… Думаю, что живет, скорее всего, один.

– На какого рода повторы нам следует опираться? – спросил Луи.

– Это деликатный момент. По моему мнению, это не первое его преступление. Я бы сказал, что в его действиях прослеживался капиллярный эффект или, скорее, они развивались концентрическими кругами, от ядра к вовне. Он мог начать с того, что насиловал женщин. Потом мучил их, потом стал убивать. Такова вероятная схема. Возможно, у него не так много неизменных факторов. Мы можем быть уверены только в следующем: это проститутки, молодые, он их истязает, он их убивает. А все остальное…

– А в прошлом он мог прибегать к помощи психиатра? – спросил Арман.

– Возможно. Не исключено, что он обращался в психиатрические службы в связи с поведенческими нарушениями в подростковом возрасте. Но он человек умный, настолько привыкший хитрить с самим собой, что без всякого труда хитрит с окружающими. Никто не может помочь ему обрести покой. Его последняя надежда – женщины. Он ожесточенно требует того, что они не способны ему дать, и пошел на приступ, которому не будет конца, если только вам не удастся его остановить. Он нашел логику в своих побуждениях. Именно эту логику я и имел в виду, когда говорил о сложной мизансцене… Именно благодаря ей, позволю себе так выразиться, его побуждения претворяются в действия. Но его логика, на мой взгляд, не подразумевает завершения. Вы мне скажете, что такова особенность всех серийных убийц. Но с ним все обстоит несколько иначе. Скрупулезность, которую он демонстрирует, доказывает, что его поступками движет высокая идея. Я говорю не о высшей миссии, нет… и все же это нечто близкое. Пока он будет ощущать себя носителем этой миссии, можно быть уверенным в двух вещах. Во-первых, в том, что он будет продолжать, во-вторых, в том, что его действия пойдут некоторым образом по нарастающей.

Кресс посмотрел на судью, потом на Камиля и Ле-Гуэна и наконец окинул всю группу взглядом, в котором сквозило замешательство.

– Этот тип способен устроить такое, что нам трудно даже вообразить… если только уже не устроил, – заключил он.

Молчание.

– Еще что-нибудь? – спросила судья, упираясь обеими ладонями в стол.

7

– Псих!

Вечер, Ирэн. Ужин в ресторане.

С того момента, когда Ирэн объявила о своей беременности, время понеслось дьявольски быстро. Живот Ирэн, а потом и лицо округлились, ее фигура, бедра, походка – все стало иным, более тяжелым, медлительным. И эти изменения, на взгляд Камиля, не были такими уж плавными, как предполагалось. Они накатывали внезапными волнами, ступенчато. В один прекрасный день, вернувшись, он заметил, что ее веснушек вдруг стало намного больше. Он сказал ей об этом – ласково, потому что нашел это красивым, хоть и удивительным. Ирэн улыбнулась и погладила его по щеке:

– Мой милый… Не так уж вдруг это случилось. Просто мы не ужинали вместе вот уже дней десять…

Это ему не понравилось. Картина, обрисованная Ирэн, вполне тривиальна. Мужчина работает, женщина ждет, и он не знал, от чего больше мучается: от самой ситуации или от ее банальности. Ирэн всегда занимала его мысли, саму его жизнь; сто раз на дню он думал о ней, сто раз перспектива скорого рождения ребенка внезапно ослепляла его, отрывая от работы, заставляя по-новому взглянуть на все свое существование, как если бы он только что перенес операцию по удалению катаракты. Поэтому нелепо обвинять его в том, что он оставляет Ирэн одну… Но в глубине души, как бы он ни пытался это отрицать, он понимал, что пропустил поворот. Первые месяцы никаких проблем не было, Ирэн тоже много работала, иногда допоздна, и давно уже они так организовали совместную жизнь, чтобы извлекать удовольствие из подобных трудностей. Не сговариваясь заранее, они иногда встречались вечером в ресторанчике, расположенном на полдороге между их офисами, в ужасе, что уже почти десять, созванивались и мчались на последний сеанс в соседний кинотеатр. Это было простое время, сотворенное из легких радостей. В общем-то, они развлекались. Ситуация переменилась, когда Ирэн пришлось оставить работу. Целыми днями дома… «Он составляет мне компанию, – говорила она, поглаживая живот, – но пока он не очень разговорчив». И вот это Камиль пропустил, именно этот поворот. Он продолжал работать, как и раньше, по-прежнему возвращался поздно, не отдавая себе отчета в том, что их жизни утратили синхронность. Но в этот раз и речи не могло быть о том, чтобы оплошать. В конце дня, после долгих колебаний, он решился обратиться за советом к Луи, который знал толк в хороших манерах.

– Мне нужен классный ресторан, понимаешь? Что-то по-настоящему классное. Сегодня годовщина нашей свадьбы.

– Я бы вам посоветовал «У Мишеля», – уверенно заявил Луи. – Там совершенно идеально.

Камиль собирался осведомиться о ценах, когда замигал дежурный огонек его самолюбия, предупреждая, что ничего подобного делать не следует.

– Есть еще «Тарелка»… – продолжил Луи.

– Спасибо, Луи, «У Мишеля» отлично подойдет, я уверен. Спасибо.

8

Ирэн была настолько готова, что было очевидно, как давно она пребывала в этом состоянии. Он сдержался, чтобы по привычке не глянуть на часы.

– Все в порядке, – с улыбкой остановила его Ирэн. – Опоздание заметное, но приемлемое.

Пока они шли к машине, Камиль встревожился, глядя на походку Ирэн. Тяжелая поступь, утиный шаг, спина прогнулась больше обычного, живот опустился – все в ней говорило об усталости. Он спросил:

– Все в порядке?

Она на секунду приостановилась, положила ладонь на его руку и ответила со сдержанной улыбкой:

– Все просто отлично, Камиль.

Он не смог бы объяснить почему, но ему почудилось, что в тоне ее ответа и даже в самом жесте проскользнула обида, как будто он уже задавал этот вопрос и не обратил внимания на ответ. Он упрекнул себя в том, что недостаточно интересуется ею. И почувствовал глухое раздражение. Он любил эту женщину, но, возможно, не был хорошим мужем. Так они прошли несколько сотен метров, не говоря друг другу ни слова и ощущая молчание как необъяснимую размолвку. Слов просто не было. Проходя мимо кинотеатра, Камиль мельком заметил имя актрисы: Гвендолен Плейн. Открывая дверцу машины, он силился вспомнить, откуда знает это имя, но так и не смог.

Ирэн молча уселась, и Камиль спросил себя, какой же узел они умудрились завязать. Ирэн, очевидно, задалась тем же вопросом, но оказалась умнее его. В тот момент, когда он собирался тронуться с места, она взяла его руку и положила себе на бедро, очень высоко, как раз под напряженный живот, а после, внезапно ухватив за затылок, притянула к себе и крепко поцеловала. Потом они посмотрели друг на друга, удивленные тем, что так быстро выбрались из дурного пузыря молчания, в который ненароком угодили.

– Я люблю вас, – сказала Ирэн.

– И я люблю вас, – сказал Камиль, разглядывая ее. Медленно провел пальцами по ее лбу, вокруг глаз, по губам.

– Я тоже люблю вас…


«У Мишеля». Действительно великолепно. До чертиков по-парижски, всюду зеркала, официанты в черных брюках и белых куртках, гул как в привокзальном зале и почти ледяное мюскаде. На Ирэн платье в желтых и красных цветах. Задуманное как широкое, оно значительно отставало от хода беременности, и пуговицы слегка разошлись, когда Ирэн села.

Народу было много, и шум обеспечивал им полную интимность. Они говорили о фильме, работу над монтажом которого Ирэн пришлось прервать, хотя ее по-прежнему держали в курсе, о разных друзьях; Ирэн спросила Камиля, как поживает его отец.

Когда Ирэн пришла в первый раз, отец Камиля принял ее, как если бы они были знакомы всю жизнь. В конце ужина он сделал ей подарок: работу Баскья[13] Жан-Мишель Баскья ( англ. Jean-Michel Basquiat, 1960–1988) – американский художник.. У отца были деньги. Он довольно рано отошел от дел и продал свою аптеку за солидную цену: истинной суммы Камиль, безусловно, никогда не узнает, но она позволяла отцу содержать слишком большую квартиру, домработницу, в которой не было особой необходимости, покупать больше книг, чем он мог прочесть, и столько музыки, сколько он мог прослушать, а также в последние год-два совершить несколько путешествий. Однажды он попросил сына дать разрешение на продажу картин матери, на которые галеристы облизывались с момента закрытия ее мастерской.

– Она их писала, чтобы люди смотрели, – ответил Камиль.

Сам он оставил у себя только несколько полотен. Отец сохранил всего два. Первое и последнее.

– Деньги будут твои, – заверил его отец, говоря о картинах, которые собирался продать.

– Потрать их, – ответил Камиль, смутно надеясь, что отец ничего подобного не сделает.

– Я говорил с ним по телефону, – сказал Камиль. – У него все в порядке.

Ирэн пожирала то, что ей принесли. Камиль пожирал глазами Ирэн.

– Скажи Луи, что это было великолепно, – заявила она, слегка отодвинув тарелку.

– Могу ему и счет отдать.

– Скупердяй.

– Люблю тебя.

– Очень на это надеюсь.

Добравшись до десерта, Ирэн спросила:

– И как продвигается твое дело?.. Я недавно слышала по радио выступление судьи… Как там ее? Дешам, верно?

– Верно. И что она сказала?

– Не много, но ощущение, что дело гнусное. – И поскольку Камиль вопросительно на нее глянул, добавила: – Она говорила об убийстве двух молодых женщин, проституток, в квартире в Курбевуа. Она не стала вдаваться в детали, но сложилось впечатление, что там настоящий кошмар…

– Вообще-то, да.

– Она заявила, что нынешнее дело связано с другим, более старым. Его ты вел?

– Нет, то дело было не мое. Но теперь стало.

Ему не очень хотелось обсуждать это. Ощущение было двоякое. Не обсуждают двух молодых покойниц с собственной беременной женой в день годовщины свадьбы. Но возможно, Ирэн уже заметила, что эти две покойницы постоянно вертелись у него в голове, а когда ему удавалось их оттуда выдворить, кто-то или что-то немедленно возвращало их обратно. Камиль в общих чертах описал ситуацию, неловко лавируя между словами, которые не хотел произносить, подробностями, о которых не хотел упоминать, и картинами, о которых не хотел говорить. Так что его речь перемежалась мучительными паузами, синтаксическими накладками и оглядыванием ресторанного зала, словно он искал там слова, которых ему недоставало. В силу перечисленного он, начав с прекрасной педагогической осторожностью, вдруг осознал, что ему не хватает всего сразу – сначала фраз, потом слов, – и воздел руки в знак полного бессилия. Ирэн поняла, что то, чего он не мог объяснить, действительно не поддавалось объяснению.

– Этот тип просто псих… – заключила она, исходя из того, что ей удалось уловить.

Камиль добавил, что подобные истории выпадали разве что одному полицейскому из ста за всю его карьеру и ни один полицейский из тысячи не пожелал бы оказаться на его месте. Как и у большинства людей, представления Ирэн о его профессии казались ему почерпнутыми непосредственно из детективных романов, которые ей довелось прочесть. А поскольку он ей на это намекнул, Ирэн сказала:

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий

Пользовательское Соглашение | Жалоба на контент | Для правообладателей | Реклама на сайте | О нас
Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe