Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Жертвоприношения
День первый

Паскалине посвящается

Кати Бурдо за ее поддержку, с признательностью

Нам известна лишь сотая доля того, что с нами происходит. И мы не знаем, насколько мала та часть рая, что платит за весь этот ад.

Уильям Гэддис. Признания

10.00

Если некое событие полностью нарушает равновесие вашей жизни, его можно считать поворотным. Камиль Верховен прочел это за несколько месяцев до случившегося в статье под заголовком «Ускорение истории». Такое поворотное событие, столь неожиданное, захватывающее, что оно может наэлектризовать всю вашу нервную систему, вы распознаете незамедлительно, потому что оно, в отличие от всего, что с вами происходит, несет в себе заряд энергии и обладает специфической плотностью: стоит только этому событию произойти, как вы уже понимаете, что свершившееся будет иметь для вас огромные последствия и то, что с вами произойдет, будет необратимо.

Например, три выстрела из винтовки в женщину, которую вы любите.

Именно это и случилось с Камилем.

И совершенно не имеет значения, что в этот день вы, как и он, отправлялись на похороны своего лучшего друга и вам казалось, будто вы уже получили причитавшуюся вам дозу неприятностей. Судьбе нет дела до подобных банальностей, она вполне может явить себя в виде стрелка, вооруженного винтовкой марки «Mossberg-500» двенадцатого калибра с нарезным дулом.

Остается лишь выяснить, как вы будете на это реагировать. В этом-то и вопрос.

Но поскольку ваша мыслительная деятельность совершенно парализована, реагируете вы чаще всего чисто рефлекторно. Например, перед тем, как прозвучат три выстрела, женщина, которую вы любите, оказывается избита до полусмерти, а затем вы ясно представляете себе, как убийца пристраивает на плече винтовку, перезарядив ее с сухим щелчком.

В такие вот моменты проявляют себя исключительные личности, те, кто умеет принимать правильные решения в неправильных обстоятельствах.

Но если в вас нет ничего исключительного, вы защищаетесь как можете. И часто, столкнувшись с подобным катаклизмом, вы, пока еще в состоянии действовать, обречены совершать ошибки или нечто неопределенное.

Если вы не молоды и подобные вещи уже сокрушали вашу жизнь, вам кажется, что у вас выработался иммунитет. Таков и Камиль. Первая его жена была убита – настоящий катаклизм, – и ему понадобился не один год, чтобы прийти в себя. Если с вами уже случалось нечто подобное, вам начинает казаться, что больше уже ничего случиться не может.

Но здесь-то вас и поджидает ловушка.

Потому что вы успокоились.

А для судьбы, от взора которой ничто не ускользает, это лучший момент для нанесения удара.

И для напоминания о безупречной точности случая.

Анна Форестье входит в пассаж Монье приблизительно через час после его открытия. Главный проход практически пуст, там еще витают довольно стойкие запахи моющих средств, магазины лениво открывают свои двери, выставляются прилавки с книгами, украшениями, рекламные стенды.

В этом пассаже, построенном в девятнадцатом веке в конце Елисейских Полей, торгуют предметами роскоши, кожей, дорогой канцелярией, антиквариатом. Вместо крыши здесь стеклянный купол, и если фланер поднимет голову, то взгляду его будет явлена куча деталей в стиле ар-деко – фаянс, небольшие витражи, карнизы. Анна тоже могла бы ими любоваться, будь у нее на то желание, но она не стала: задирать в такой час голову и рассматривать детали и потолки – не утреннее занятие.

Для начала ей необходим кофе. Очень крепкий.

Потому что сегодня, как нарочно, Камиль валялся в постели. Он, в отличие от нее, скорее ранняя пташка. Но Анна не была расположена к любовным играм, и, пока она тактично отклоняла его ласки – а это не так-то просто, объятья Камиля очень горячие, – прошло время, и она срочно бросилась в душ, забыв о налитом кофе. Когда она вернулась в кухню с феном в руках, кофе уже остыл, а одну из контактных линз она сумела подхватить в нескольких миллиметрах от раковины…

Времени уже не оставалось, так что она выскочила на улицу без завтрака. Поэтому, оказавшись сразу после десяти часов в пассаже Монье, она тут же устраивается на террасе небольшого кафе прямо возле входа. Она тут первая клиентка, кофемашина еще разогревается, ей приходится ждать, и если Анна то и дело поглядывает на часы, это вовсе не означает, что она торопится. Скорее – чтобы охладить пыл официанта, который, воспользовавшись тем, что кофе все равно пока не сварить, пытается от нечего делать завести с Анной разговор. Он протирает столы, постоянно поглядывая на нее, и, как бы между прочим, сужает концентрические круги вокруг ее столика. Официант – высокий худой блондин с грязными волосами, из породы пустозвонов, каких можно встретить повсюду в местах скопления туристов. Описав последний круг, он усаживается поблизости, упирает одну руку в бок, устремляет взор на улицу, восхищенно вздыхает и делится с Анной своими удручающе банальными метеорологическими наблюдениями.

Официант, конечно, кретин, но вкус у него есть, потому что Анна в свои сорок лет выглядит по-прежнему изумительно. Нежная брюнетка с зелеными глазами и улыбкой, которую, пожалуй, можно назвать пьянящей… По-настоящему яркая женщина. И эти ямочки. И плавные гибкие движения… У вас неминуемо возникает желание прикоснуться к ней, потому что все в ней выглядит округлым и упругим – грудь, ягодицы, небольшой живот, бедра, – на самом деле у нее все действительно округлое и упругое, есть от чего двинуться умом.

Каждый раз, когда Камиль думает об этом, он пытается понять, что же Анна с ним делает. Ему пятьдесят, он почти лыс, но главное, главное – метр сорок пять ростом. Это необходимо сразу же уточнить, чтобы не было никаких спекуляций: Анна не слишком высокая женщина, но она на двадцать два сантиметра выше его. Почти на голову.

Анна отвечает на заигрывания официанта милой, весьма выразительной улыбкой: шли бы вы, молодой человек, отсюда (гарсон кивает в знак понимания и сохраняет прежнюю любезность). Выпив кофе, Анна направляется по пассажу Монье к улице Жорж-Фландрен. Уже почти у выхода из галереи она опускает руку в сумку – наверняка за кошельком, – и пальцы у нее оказываются в чернилах. Потекла ручка.

Для Камиля именно с этой ручки и начинается вся история. Или же с того, что Анна решила идти именно в эту галерею, а не в какую-нибудь другую, именно в то утро, а не… и так далее. Сумма необходимых совпадений, необходимых, чтобы произошла катастрофа, просто озадачивает. Но именно благодаря такой же сумме совпадений Камиль должен был однажды встретить Анну – нельзя же бесконечно на все жаловаться.

Итак, авторучка, заправляющаяся чернилами, обычная ручка, и она течет. Чернила темно-фиолетовые, и их немного. Анна – левша, при письме она совершенно особым способом кладет руку, непонятно, как это у нее получается. К тому же пишет она очень крупными буквами, будто яростно ставит свои подписи одну за другой, и, что удивительно, выбирает себе только крошечные ручки, отчего все происходящее становится еще более странным.

Вынув из сумки запачканную чернилами руку, Анна интересуется причиной этого инцидента. Она ищет, куда бы поставить сумку, находит справа от себя кадку с растением, ставит сумку на край и вытряхивает ее содержимое.

Она, конечно, раздражена, но страху больше, чем настоящего ущерба. Впрочем, хоть немного зная Анну, можно догадаться, что беспокоиться ей не о чем: у нее ничего нет. Ни в сумке, ни в жизни. Гардероб – как у всех. Она не приобрела ни квартиры, ни машины, тратит столько, сколько зарабатывает, не больше и не меньше. Ничего не откладывает, потому что не так воспитана, – отец у нее был коммерсантом. Прежде чем разориться, он скрылся с кассой сорока ассоциаций, которые незадолго до того избрали его казначеем, и никто его больше не видел. Вероятно, этим фактом объясняется то, что деньги для Анны – это всегда нечто постороннее. И последние ее финансовые затруднения относятся к тому времени, когда она сама воспитывала дочь Агату, но это было далеко не вчера.

Анна тут же выбрасывает ручку в урну, засовывает мобильник в карман пиджака. Бумажник тоже нужно выбросить: он весь залит чернилами, но документы внутри чистые. Чернила впитались в подкладку, но снаружи сумка чистая. Возможно, в то утро Анна решила купить себе новую сумку – торговая галерея для того и существует, – но этого уже никогда не узнать, потому что то, что последовало дальше, не позволит строить никаких планов. А пока что Анна, как может, промокает дно сумки найденными там бумажными платками. Когда она заканчивает возиться, в чернилах уже пальцы обеих рук.

Она могла бы вернуться в кафе, но перспектива новой встречи с тем официантом ее не очень прельщает. Тем не менее она уже почти решается, когда прямо перед собой замечает указатель общественных туалетов, что достаточно редко в подобных местах. Эти туалеты располагаются сразу за кондитерской «Кардон» и ювелирным магазином «Дефоссе».

С этого мгновения все ускоряется.

Анна преодолевает отделяющие ее от туалета тридцать метров, открывает дверь и оказывается перед двумя мужчинами.

Они вошли через запасный выход с улицы Дамиани и направляются в галерею.

Войди она на секунду позже… Да, смешно сказать, но это очевидно: войди Анна на пять секунд позже, они бы уже напялили на головы свои капюшоны и все было бы по-другому.

Но все произошло, как произошло: появляется Анна, все застывают в изумлении.

Она по очереди оглядывает их, удивляясь их присутствию в дамском туалете, их внешнему виду и особенно их черным комбинезонам.

И оружию. Винтовкам. Даже если совершенно не разбираешься в оружии, это впечатляет.

С губ одного из типов срывается ругательство, может быть, даже крик. Анна смотрит на него, он в изумлении застывает. Она поворачивает голову к другому. Тот повыше ростом, длинное жесткое лицо. Сцена занимает не больше нескольких секунд, все трое, уставившись друг на друга, не в силах прийти в себя, не произносят ни слова. Их застали врасплох. Мужчины торопливо натягивают капюшоны.

Тот, что повыше, поднимает оружие и с пол-оборота, будто он собирается рубить топором дуб, бьет Анну в лицо прикладом.

Изо всех сил.

Он буквально сносит ей череп. Он даже утробно крякает, как теннисист, отбивающий мяч. Анна делает шаг вперед, пытается ухватиться за что-нибудь, но рука ее встречает лишь пустоту. Удар был столь неожиданным и сильным, что ей кажется, будто голова отделяется от тела. Ее отбрасывает на метр назад, она раскидывает руки и падает на пол.

Деревянный приклад раскроил ей почти половину лица, от челюсти до виска, кожа на левой скуле лопнула, как кожура на фрукте, кость прорвала щеку сантиметров на десять, сразу хлынула кровь. Снаружи кажется, что бьют боксерской перчаткой по груше. Для Анны же, изнутри, это удары молотка, но молотка сантиметров в двадцать шириной, который держат обеими руками.

Второй нападающий начинает орать от ярости. Анна слышит его крики, но не отчетливо, потому что сознание перестает ей подчиняться.

Тот, что повыше ростом, как ни в чем не бывало подходит к Анне и направляет ствол винтовки ей в голову, сухой щелчок, и он уже готов выстрелить, когда его сообщник снова что-то кричит. На этот раз – громче. Может быть, он даже хватает подельника за рукав. Оглушенной Анне не удается открыть глаза, у нее только двигаются руки, пальцы сжимаются и разжимаются в пустоте. Спазматическое и рефлекторное движение.

Мужчина с винтовкой останавливается, оборачивается в нерешительности: ясно, что выстрелы наверняка привлекут внимание полицейских и те сразу заявятся, – любой профессионал вам это подтвердит. В течение секунды мужчина колеблется, какое принять решение, и, как только выбор сделан, он снова поворачивается к Анне и начинает бить ее ногами. По лицу, по животу. Она пытается увернуться, но, даже если бы у нее хватило на это сил, ей мешает дверь. Анна лежит на пороге. Выхода нет. С одной стороны дверь, с другой – мужчина, который со всей силы бьет ее носком правого ботинка, сохраняя равновесие на левой ноге. Между двумя ударами Анне удается перевести дух: нападающий на мгновение останавливается, вероятно, потому, что не достигает искомого результата. Тут он решает сменить тактику на более радикальную: он переворачивает винтовку, поднимает ее над головой и начинает молотить по телу Анны деревянным прикладом. Сильно, с размаху.

Как будто вбивает кол в замерзшую землю.

Анна старается увернуться, отворачивается, скользит в собственной крови, которая уже повсюду, и закрывает руками шею. Первый удар приходится на затылок. Второй, прицельный, дробит ей пальцы.

Изменение тактики оказывается несогласованным, потому что второй, кто пониже, что-то орет, повисает на сообщнике и, вцепившись тому в руку, мешает завершить начатое. Из-за возникших разногласий первый оставляет свои намерения и возвращается к традиционной практике. Он снова начинает бить Анну ногами: точные удары грубых кожаных сапог – такие сапоги носят военные – сыплются на ее тело. Он целится в голову. Анна, съежившись, продолжает закрывать голову руками, удар следует за ударом: голова, шея, предплечья, спина, – сколько их было – неизвестно: врачи скажут, что по крайней мере восемь ударов, патологоанатом насчитает скорее девять, поди знай, когда от них нигде нет спасения.

Тут Анна теряет сознание.

Эти двое решают, что дело сделано. Но тело Анны заблокировало дверь, ведущую в торговую галерею. Не согласовав своих действий они склоняются над телом, тот, что пониже, хватает молодую женщину за руку и тянет к себе, ее голова стукается о плитки пола. Когда дверь можно наконец открыть, он отпускает Аннину руку. Безжизненная кисть тяжело ударяется о пол, но застывает в почти грациозном положении – на некоторых полотнах у мадонн такие же чувственные томные руки. Присутствуй Камиль при этой сцене, он бы непременно отметил странное сходство Анниной руки, этого жеста отчаяния, с тем, что был у Фернана Пелеза в его «Жертве, или Задушенной», что, конечно, не делает чести Камиловой добродетели.

Все могло бы на этом и закончиться. История о несчастном стечении обстоятельств. Но тот, что повыше, так не считает. Он, судя по всему, главный и быстро оценивает ситуацию.

Что будет теперь с этой девкой?

Придет в себя и начнет орать?

Или же выползет в галерею Монье?

Самое плохое: незаметно убежит через запасный выход и позовет на помощь.

Спрячется в кабинке, возьмет мобильник и вызовет полицию?

Тогда он выставляет ногу, чтобы дверь не закрывалась, наклоняется над Анной, берет ее за правую щиколотку и выходит из туалета, волоча женщину почти тридцать метров за собой, – так легко ребенок, которому совершенно все равно, что происходит позади него, тащит за собой игрушку.

Тело Анны бьется обо все: плечом она задевает угол туалетной комнаты, бедром ударяется о стену коридора, ее голова стукается о пол с каждым толчком, задевает то плинтус, то угол одной из кадок с растениями, что стоят вдоль стен галереи. Это уже не Анна, а тряпичная кукла, мешок, безжизненный манекен, из которого вытекает кровь, оставляя красный след, – кровь сворачивается и быстро высыхает.

Она кажется мертвой. Когда мужчина отпускает Аннину ногу, он даже не удостаивает взглядом ее неподвижное тело на полу, он уже думает о другом: винтовка заряжена, он не собирается отступать от своей цели. Мужчины, выкрикивая приказы, врываются в только что открывшийся ювелирный магазин «Дефоссе». Окажись там свидетель, его бы поразило несоответствие грубой силы, которую они показали прямо с порога, и пустоты, царившей в магазине. Налетчики отрывисто отдают приказания персоналу (в магазине лишь две женщины), бьют направо и налево – в живот, в лицо, – все происходит очень быстро. Звон разбитого стекла, крики, стоны, вопли ужаса.

То ли оттого, что ее голова билась о пол на протяжении тридцати метров, то ли от толчков, но жизнь на мгновение возвращается к Анне, и она пытается понять, что происходит.

Ее мозг, как обезумевший радар – направление, тщетно пытается определить смысл происходящего, но ничего не поделаешь: находясь буквально под анестезией от полученных ударов, она потеряла способность понять, что же столь неожиданно произошло с ней. Тело ее измучено болью, невозможно двинуть ни единым мускулом.

Вид Анниного тела, лежащего в луже крови у входа в магазин, производит положительный эффект: темп событий нарастает.

В магазине только хозяйка и ученица – шестнадцатилетняя худышка, в чем только душа держится, со старушечьей кичкой на голове, которую она соорудила, чтобы стать хоть немного представительнее. При виде вооруженных мужчин в капюшонах она понимает, что это ограбление, у нее тут же по-рыбьи открывается рот – этакая загипнотизированная, пассивная жертва, готовая к закланию. Колени у нее подгибаются, она хватается за прилавок. Тут ей в лицо упирается дуло винтовки, и она начинает медленно, как суфле, оседать. Все последующие минуты она будет прислушиваться к ритму собственного сердца и со сплетенными на голове пальцами ждать, что на нее вот-вот посыплются удары.

Хозяйка же магазина так и не сможет прийти в себя после того, как на ее глазах по полу за ногу протащат безжизненное Аннино тело: юбка высоко задралась, широкая кровавая полоса остается на плитах… Хозяйка пытается что-то сказать, но слова застревают у нее в горле. Тот налетчик, что повыше ростом, остается у входа наблюдать за тем, что происходит снаружи, другой же, пониже, наведя на нее винтовку, делает несколько шагов в ее сторону. Ствол упирается хозяйке в живот на уровне желудка. К ее горлу подступает тошнота. Он не произносит ни слова, да это и ни к чему, женщина начинает действовать на автопилоте. Она неловко отключает систему сигнализации, ищет ключи от витрин, но у нее оказывается неполный комплект, нужно сходить за ними в служебное помещение. Сделав первые шаги, она замечает, что описалась. Рука у нее дрожит, когда она передает грабителям всю связку ключей. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не признается в том, что тогда шептала налетчику: «Только не убивайте меня…» За двадцать секунд своего существования она в тот момент отдала бы весь мир. Теперь же она, не ожидая команды, укладывается на пол, руки на затылке, и потом будет слышно только ее лихорадочное бормотание – слова молитв.

Учитывая грубость нападавших, остается невыясненным, могут ли молитвы, даже страстные, принести существенную пользу. Впрочем, какая разница, налетчики не теряют времени даром, открывают все витрины и сгребают их содержимое в большие брезентовые мешки.

Ограбление прекрасно организовано и длится не более четырех минут. Время выбрано очень точно, роли распределены профессионально: пока один опустошает прилавки, второй – человек решительный и крепкий, – расставив ноги, следит за тем, что происходит в магазине, с одной стороны, и за галереей – с другой.

Камера видеонаблюдения в магазине покажет, как первый налетчик открывает витрины, и прилавки, и ящики и сгребает их содержимое. В поле видимости второй камеры попадает вход в магазин и небольшая часть торговой галереи. На ней-то и видно распростертое в проходе Аннино тело.

С какого-то момента все в организации ограбления идет наперекосяк. С того момента, как видеокамера фиксирует, что Анна начинает двигаться. Едва заметно, скорее рефлекторно. Камиль даже сначала засомневался, не поверил своим глазам, но да, никаких сомнений, тело двигается… Анна очень медленно поворачивает голову – вправо, влево. Камилю хорошо известно это движение: днем, когда Анне хочется расслабиться, она начинает поигрывать своими шейными позвонками и мускулами шеи, говоря о «стерно-клеидомастедектомии». Камилю даже неизвестно, существует ли такая. Ясно, что на этот раз в ее движениях ничто не напоминает о спокойствии и свободе релаксации. Анна лежит на боку, подвернув под себя правую ногу, упирающуюся коленом ей в грудь, левая нога вытянута, верхняя часть тела развернута в другую сторону: она как будто хочет перевернуться, из-под задранной юбки видны белые трусы. Лицо залито кровью.

И вовсе она не лежит, ее там бросили.

В начале ограбления мужчина, стоящий недалеко от Анны, изредка на нее поглядывал, но, поскольку она не двигалась, он сосредоточился на происходящем в галерее. Анна перестала его интересовать, он поворачивается к ней спиной и даже не замечает струйку крови возле каблука своего правого сапога.

Анна же с трудом выплывает из кошмара и пытается осмыслить происходящее. Когда она поднимает голову, на пленке мелькает ее лицо. Смотреть на это невозможно.

При виде душераздирающего зрелища Камиль теряет самообладание, дважды изображение проходит перед ним, стоп, отмотка назад: он даже не может узнать это чужое лицо. Это не Анна. Где сияние ее кожи, смеющиеся глаза? Они на окровавленном раздутом лице кажутся в два раза больше и совсем перестали быть похожи на глаза.

Камиль вцепляется пальцами в край стола, слезы застыли в глазах: прямо в объектив камеры на него смотрит Анна, она чуть поворачивается к нему, будто хочет заговорить, попросить о помощи, так ему сейчас кажется, и это причиняет острую боль. Представьте себе страдания кого-то из ваших родственников, представьте, как он умирает, и вы тут же покрываетесь холодным потом, а теперь чуть измените перспективу и представьте, как он, не в силах вынести боль и ужас, зовет вас на помощь. И вам захочется умереть. Камиль перед монитором оказывается именно в такой ситуации: он бессилен что бы то ни было изменить, он может только смотреть эту пленку, а все уже давно кончено…

Это невыносимо, буквально невыносимо.

Он еще десятки раз будет ее пересматривать.

Анна же будет вести себя так, будто вокруг нее ничего не существует.

Налетчик снова будет вставать над ней, и снова дуло его винтовки будет нацелено ей в затылок, и снова она будет делать то, что делала. Это удивительный рефлекс выживания, даже если при виде всего происходящего, заснятого на пленку, все будет, скорее, походить на самоубийство: в ее положении, метрах в двух от вооруженного человека, который несколькими минутами ранее уже показал, что готов совершенно хладнокровно пустить ей в голову пулю, Анна старается сделать то, что никому бы и в голову не пришло. Она будет пытаться подняться на ноги. Совершенно не думая о последствиях. Она будет пытаться бежать. Анна, конечно, женщина решительная, но тут – идти с голыми руками против винтовки, это уж чересчур.

То, что произойдет далее, не более чем механический результат подобного развития событий: схлестнутся две противоположно заряженные энергии. Сложное стечение обстоятельств. С небольшой поправкой: одна из этих энергий поддерживается двенадцатым калибром. Естественно, подобная поправка помогает одержать верх. Но Анне не под силу оценить расстановку сил, хладнокровно рассчитать шансы, она ведет себя так, будто она одна. Собирает оставшиеся у нее жизненные силы и – на пленке видно, как их у нее мало, – подтягивает ногу, опирается на руки. Движения даются ей с трудом, ладони скользят в ее собственной крови, выпрямиться ей не удается, она пытается еще раз – все происходит так медленно, что начинает походить на галлюцинацию. Тело не подчиняется ей, почти слышно, как она тяжело дышит, ее хочется поддержать, помочь ей встать на ноги.

У Камиля возникло желание молить ее ничего не делать. Даже повернись тот тип минутой раньше, в том состоянии опьянения, помутнения рассудка, в котором находилась Анна, она смогла бы продвинуться вперед лишь на три метра, прежде чем первый винтовочный выстрел не рассек ее практически надвое. Но Камиль смотрит эту пленку через много часов после случившегося, и все, что он думает теперь, не имеет никакого значения, слишком поздно.

Анна действует совершенно безрассудно, это из области решений в состоянии чистого существования, не подчиняющегося никакой логике. На пленке это видно совершенно отчетливо: в ее упрямстве есть только желание выжить. Она как будто не женщина, находящаяся под угрозой смерти, когда выстрел в любую минуту может ее настигнуть. Она, скорее, похожа на пьянчужку, пытающуюся в конце вечеринки собрать свою сумочку, в которую вцепилась в самом начале и которая теперь тянется за ней, купаясь в ее крови, – эта пьянчужка, еле держась на ногах, ищет выход на улицу, чтобы вернуться домой. Можно подумать, что она борется с собственным помутненным сознанием, а не с винтовкой двенадцатого калибра.

На то, чтобы произошло самое главное, уходит меньше секунды: в голове у Анны нет ни одной мысли, она с трудом поднимается, обретает нечто вроде равновесия, юбка у нее по-прежнему задрана, и ноги видны до самых ягодиц. Она еще не встала на ноги, а уже начала бежать.


С этого момента все идет не так, становится просто собранием несоответствий, случайностей и оплошностей. Можно подумать, что бог, которому опротивело все происходящее, не знает больше, во что удариться, а актеры начинают импровизировать, и это уже никуда не годится.

Прежде всего потому, что Анна не понимает, где она находится географически, и никак не может найти хоть какие-нибудь ориентиры. Она даже бежать начинает в совершенно неправильном направлении. Она может сейчас протянуть руку, дотянуться до плеча мужчины, впрочем это обязательно случится, он обязательно обернется…

Она долго старается обрести равновесие – разум ее затуманен, одурманен. То, что она покачивается, но стоит, – просто чудо. Она проводит тыльной стороной руки по окровавленному лицу, склоняет голову набок, как будто к чему-то прислушивается, и хочет сделать первый шаг… И вдруг, непонятно почему, решает бежать. Видя все это на экране, Камиль теряет самообладание, он просто перестает что бы то ни было чувствовать.

Аннино решение верно. Только вот оно невыполнимо – ее ноги расползаются в луже крови. Она катится, как на коньках, в буквальном смысле слова. Наверное, это было бы смешно в каком-нибудь мультике, в реальности же выглядит жалко, потому что шлепает она по собственной крови, потому что пытается удержаться на ногах, ищет направление движения и просто-напросто топчется на месте, то и дело поскальзываясь. Создается впечатление, что жертва бежит от преследования в замедленной съемке, – зрелище ужасающее.

Нападавший не сразу понял, что происходит. В тот момент, когда Анна едва не валится на него, ноги ее неожиданно находят твердую опору, она обретает некое равновесие, а больше ей ничего и не нужно: пружина спущена, она бежит.

Но не в том направлении.

Сначала она описывает странную траекторию: поворачивается вокруг себя, как кукла со сломанным механизмом. Делает еще четверть оборота, выносит ногу вперед, останавливается, снова начинает крутиться, как потерявший направление движения и ищущий ориентиры спортсмен, и, в конце концов, движется почти в направлении выхода. Проходит несколько секунд, прежде чем налетчик соображает, что жертва ускользает из его рук. Тогда он поворачивается и стреляет.

Камиль снова и снова просматривает запись: никаких сомнений, стрелок удивлен. Оружие он держит у бедра. С такой позиции, или почти такой, можно разнести выстрелом из винтовки все, или почти все, что находится метрах в четырех-пяти перед стреляющим. Впрочем, возможно, он растерялся. Или, наоборот, был слишком уверен в себе, такое часто случается: дайте только робкому человеку в руки винтовку двенадцатого калибра и свободу распоряжаться ею, как от собственной решимости он голову потеряет. А может быть, все дело в удивлении, или – все вместе. Да и ствол мог быть направлен высоко, слишком высоко. Это рефлективный выстрел. Не прицельный.

Анна же ничего не видит. Полностью дезориентированная, она движется в какой-то черной дыре, и тут на нее со страшным звоном обрушивается ливень осколков, потому что заряд угодил в арку прямо над ней, в нескольких метрах от выхода. Вниз рухнул трехметровый витраж в форме полумесяца. Чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений насчет Анниной судьбы, как это ни жестоко звучит, на витраже была изображена сцена псовой охоты. Два ретивых всадника гарцевали в нескольких метрах от загнанного оленя с ветвистыми рогами, со всех сторон окруженного сворой охотничьих собак: агрессия так и рвется наружу, клыки блестят, хищные пасти, за оленью жизнь не дашь и полушки… Странное дело: галерея Монье с ее витражами пережила две мировые войны, и понадобился всего-навсего вооруженный и неловкий налетчик, чтобы… Существуют вещи, в которые трудно поверить.

Всё – стекла, хрусталь, пол – задрожало, защищаясь по-своему.

«Я вобрал голову в плечи», – скажет Камилю антиквар, показывая, как все происходило.

Антиквару тридцать четыре (он настаивает на этой цифре, не путать с тридцатью пятью). На нем короткая дубленка, задирающаяся сзади и спереди. Нос у него широковат, а правый глаз почти не открывается, почти как у мужчины в колпаке в «Поклонении волхвов» Джотто. С какой стати такое сравнение? Просто он до сих пор не может прийти в себя от той выставки:

– Ничего особенного: я решил, что это террористы. – Ему кажется, он выразился вполне ясно. – Но тут же подумал: нет, с какой стати совершать здесь террористический акт? Просто смешно, не тот уровень, и так далее, и так далее…

Подобные свидетели выстраивают реальность со скоростью припоминания. Таких не собьешь. Прежде чем направиться в галерею и посмотреть, что произошло, антиквар оглядывает магазин, чтобы убедиться, есть ли потери.

– Никаких, – говорит он с удовлетворением и постукивает ногтем мизинца по резцу.

Галерея гораздо больше в высоту, чем в ширину, это пятнадцатиметровый коридор с витринами магазинов по обеим сторонам. Взрывная волна в подобном пространстве приносит колоссальный ущерб. После взрыва вибрация увеличивается со скоростью звука, затем оборачивается против себя самой и обрушивается на все, что возникает у нее на пути, – это как эхо, раскаты которого слышатся один за другим.

Выстрел, потом тысячи стеклянных осколков, градом сыплющихся сверху, остановили Анну. Она прикрывает голову руками, желая защититься, прижимает подбородок к груди, теряет равновесие, падает, теперь на бок, ее тело катится по осколкам, но такую женщину не может остановить ни винтовочный выстрел, ни разбитые стекла. Непонятно, каким образом, но она снова встает на ноги.

Стрелок промахнулся в первый раз, усвоил урок и теперь выжидает. На пленке видно, как он перезаряжает винтовку, наклонят голову, – будь качество записи получше, можно было бы разглядеть, как его указательный палец ложится на спусковой крючок.

Неожиданно появляется чужая рука в черной перчатке – это второй налетчик, который толкает его как раз в тот момент, когда первый спускает крючок…

Витрина книжного магазина разлетается на тысячу осколков, большущие стекла, некоторые размером со столовую тарелку, острые как бритва, падают на пол и разбиваются.

– Я как раз была во внутреннем помещении…

Пятидесятилетняя женщина, торговка до кончиков ногтей, такие, как эта уверенная в себе квадратная коротышка, тратят целые состояния на основу для макияжа и дважды в неделю ходят к стилисту. К тому же еще браслеты, колье, цепочки, кольца и серьги (непонятно, почему налетчики не унесли ее с собой вместе с украденным). Голос у нее хриплый, неизменная сигарета и, может быть, немного алкоголя. У Камиля нет времени на выяснения: все произошло часа два назад, ему очень плохо, и он торопится. Он должен знать, сейчас же.

– Я бросилась… – говорит она, неопределенно указывая на галерею.

Женщина тянет время: все, чем она может привлечь к себе внимание, имеет для нее безумное значение. А она привыкла производить впечатление. Но не на Камиля.

– Побыстрее можете? – спрашивает он хрипло.

Не очень-то он любезен для полицейского, отмечает про себя владелица книжного магазина, наверное из-за роста, эти мне маленькие мужчины – так и норовят взять реванш, все-то их не устраивает. Что, значит, она видела? Почти сразу же после выстрела тело Анны влетело в стеллажи с книгами в галерее, как будто ее толкнула в спину чья-то гигантская рука, потом отлетело в витрину и рухнуло на пол. Картина происшедшего настолько отчетливо стоит перед глазами расфуфыренной кубышки, что она забыла о том, какое производит впечатление.

– Ее просто расплющило о стекло, но стоило ей только коснуться пола, как она тут же поднялась на ноги! – Кубышка потрясена, ее почти восхищает то, что она видела. – Она была вся в крови, дрожала, размахивала руками во все стороны, понимаете, вращалась на месте…

На записи видно, как налетчики на мгновение застывают. Тот, кто толкнул руку стрелявшего, бросает мешки на пол. Руки у него болтаются, он готов линять. Из-под маски видны только его узкие губы, кажется, из них вылетают ругательства.

Стрелявший же опускает винтовку. Руки сомкнулись на стволе, видно, что он не может понять, стрелять ему еще раз или нет, но реальность берет верх, и он отказывается. С сожалением оборачивается в сторону Анны. Наверняка видит, как она поднимается и, качаясь во все стороны, начинает двигаться к выходу из пассажа Монье, но время поджимает, сигнал тревоги загорается где-то у него в мозгу: все как-то затянулось.

Его сообщник подхватывает мешки, сует один в руки стрелку, и это решает все. Оба бегут и исчезают с экрана. Секунды не проходит, как тот, кто стрелял, разворачивается, снова появляется в правом углу экрана, подбирает Аннину сумку, которую она бросила в своем бегстве, и снова исчезает. Больше он уже не вернется. Известно, что налетчики скрылись в туалете и уже через несколько секунд оказались на улице Дамиани, где их ждал сообщник с машиной.

Анна же не понимает, где находится. Она падает, поднимается, непонятно, каким образом добирается до выхода из галереи, и оказывается на улице.

– Она была вся в крови, но продолжала идти… Как зомби!

Женщине лет двадцать, волосы черные, лицо медного цвета, уроженка Южной Америки. Она работает в парикмахерском салоне, он как раз на углу, а она вышла за кофе.

– У нас сломалась кофеварка, приходится идти в кафе, если клиент хочет кофе…

Это уже объясняет хозяйка салона Жанин Гено. Она крепко сидит на стуле напротив Верховена – ни дать ни взять бандерша, для этого у нее есть все основания, даже чувство ответственности. Она никогда не позволила бы кому-нибудь из своих девочек болтать с мужчинами на улице, если это пойдет ей в убыток. Какая разница, почему парикмахерша вышла на улицу – пошла в кафе, сломалась кофеварка… Камиль прерывает ее жестом. Но не тут-то было.

Потому что в тот момент, когда Анна оказывается на улице, парикмахерша несет на круглом подносе пять чашек кофе и очень торопится, ведь клиентки в нашем районе очень капризные, денег у них много, они требовательные, чувствуют себя в своем праве.

– Остывший кофе – просто драма, – объясняет бандерша с трагическим видом.

Итак, молодая парикмахерша.

Она удивлена и заинтригована двумя выстрелами на улице, выбегает на тротуар со своим подносом и лицом к лицу сталкивается с какой-то сумасшедшей, которая, вся в крови, шатаясь, выходит из дверей галереи. Парикмахерша в шоке. Женщины сталкиваются, поднос вылетает из рук, прощайте чашки, блюдца, стаканы с водой, весь кофе оказывается на голубом халатике парикмахерши – это униформа их салона. Выстрелы, кофе, потерянное время, ладно, но халатик стоит немалых денег… Тут хозяйка парикмахерской срывается на крик, она хочет, чтобы ущерб был оценен, конечно-конечно, успокаивает ее Камиль, она спрашивает, кто будет платить, в законе такое, по крайней мере, должно быть предусмотрено… Конечно-конечно, повторяет Верховен.

– И она даже не остановилась!.. – возмущается бандерша, как будто речь идет о столкновении с мотороллером.

Теперь она подает случившееся так, будто все произошло с ней самой. Она властно взяла дело в свои руки потому, что, прежде всего, речь идет о «ее девочке», и потому, что кофе, перевернутый на форменный халатик, дает ей такое право. Клиентура, это сказывается… Камиль берет женщину за руку, она опускает на него взгляд, она поражена – так смотрят на дерьмо на тротуаре.

– Послушайте, – очень тихо говорит Камиль, – хватит засирать мне мозги!

Хозяйка не верит своим ушам. Этот коротышка осмелился ей такое сказать! Мы еще посмотрим. Но Верховен не отводит от нее своего жесткого взгляда – да, он производит впечатление. Чтобы сгладить неловкость, юная парикмахерша решает показать, насколько она дорожит своим местом.

– Она стонала… – уточняет она, чтобы разрядить обстановку.

Камиль поворачивается к девушке. Что значит «она стонала»? Ему нужны уточнения. Да, постанывала, как?.. Трудно объяснить… не знаю, как сказать… «Попробуйте», – говорит хозяйка, которая хочет оправдаться в глазах полиции – кто знает? – она толкает девушку локтем: ну давайте, на что были похожи эти крики? Какие они? Девица смотрит на Камиля и хозяйку, хмурит брови, она не очень поняла, чего именно от нее хотят, и неожиданно, вместо того чтобы описывать эти крики, она начинает постанывать сама, жалостливо, ищет правильную тональность: «и-и-и-и», нет, скорее, нужно сильнее: «м-м-м-м», и, поскольку наконец верное звучание найдено, она начинает стонать громче, закрывает глаза, через мгновение открывает их, таращит, «м-м-м»… Кажется, она вот-вот кончит.

Они выходят на улицу, народу много (дворники рассеянно смывают водой из шлангов Аннину кровь, она даже в водосточных желобах, и люди шагают прямо по розовым разводам, Камилю больно на это смотреть), прохожие же с удивлением обнаруживают перед собой полицейского метр сорок пять ростом, а прямо перед ним темнолицую парикмахершу, которая как-то странно смотрит на коротышку и под одобрительным взглядом бандерши, кажется, изображает оргазм… Боже, да здесь такого никогда не бывало.

Другие торговцы, стоя в дверях своих магазинов, удрученно наблюдают за представлением.

Мало того что стреляли, а выстрелы не назовешь идеальной рекламой, так теперь еще бордель устроили.

Камиль собирает свидетельские показания, сопоставляет и пытается понять, чем все закончилось.

Анна вываливается из галереи Монье на улицу Жорж-Фландрен, у дома номер тридцать четыре, она совершенно дезориентирована, сворачивает направо и направляется к перекрестку. Через несколько метров она сталкивается с парикмахершей, но не останавливается, продолжает идти, держась за припаркованные машины, – на дверцах и крышах еще видны следы ее окровавленных ладоней. Для всех, кто находился на улице, после выстрелов в галерее – это настоящее привидение: женщина в крови с головы до ног. Почва уходит из-под Анниных ног, ее качает, но она не в силах остановиться, она перестала понимать, что делает, где она, она, как пьяная, движется вперед, стонет (м-м-м-м), но не останавливается. Кто-то все же отваживается обратиться к ней: «Мадам…» – но при виде такого количества крови человека охватывает ужас…

– Уверяю вас, месье, она напугала меня, эта дама… Я не знал, что делать…

Мужчина не может прийти в себя. Это старик со спокойным лицом и ужасающе тощей шеей, взгляд у него немного замутненный – катаракта, отмечает про себя Камиль, у его отца был такой же взгляд в конце жизни. После каждой фразы он погружается в прострацию. Глаза смотрят на Камиля, но взор туманится, и, чтобы возобновить свой рассказ, ему нужно время. Ему очень жаль, старик разводит руками, тоже очень тощими. Камиль судорожно сглатывает, он почти не в силах сдержать эмоции.

Старик окликнул ее «мадам», но дотронуться не осмелился: она была как сомнамбула; он пропускает ее, и Анна еще немного проходит вперед.

И тут она опять сворачивает направо.

Не спрашивайте почему. Никому не известно. Потому что направо – улица Дамиани. И потому что через несколько секунд после появления Анны машина налетчиков едет навстречу опасности.

К Анне.

И потому что, увидев жертву в нескольких метрах от себя, тот тип, что почти снес ей голову и два раза промахнулся, стреляя из винтовки, не может снова не взять оружие в руки. Когда машина оказывается рядом с Анной, стекло опускается, винтовка снова нацелена на нее, все разворачивается очень быстро, она видит ствол, но ничего не может сделать.

– Она посмотрела на машину, – говорит мужчина, – как будто… как бы вам сказать, как будто она ждала ее.

Ему кажется, что он сказал что-то невообразимое. Камиль понимает. Он хочет сказать, что Анна бесконечно устала. Теперь, когда она столько всего пережила, она готова умереть. Впрочем, подобное впечатление сложилось у всех: у Анны, у стрелка, у старика, у судьбы – у всех. Даже у юной парикмахерши.

– Я видел, как в окне автомобиля показался ствол. И та дама – тоже, она тоже видела. Мы все следили за ней, но, понимаете, она как раз поравнялась…

Камиль задерживает дыхание. Итак, все согласны. Кроме водителя машины. По мнению Камиля – а он долго об этом размышлял, – водитель не очень понимал, во что он вляпался со всей этой стрельбой. Его автомобиль стоит в засаде, он слышит выстрелы, грохот, время, отведенное на операцию, давно прошло. Он теряет терпение, барабанит, наверное, пальцами по рулю, возможно, уже думает сваливать, когда, подталкивая друг друга к машине, появляются его подельники… «Наверное, есть жертвы…» – соображает водитель. Сколько? Наконец налетчики садятся в машину. Раз так, водитель жмет на газ, но на углу улицы – а они проехали всего каких-то двести метров – вынужден затормозить у перехода, потому что на тротуаре рядом с ними оказывается еле держащаяся на ногах окровавленная женщина. Увидев ее, стрелок, наверное, приказывает ему притормозить, быстро опускает стекло, может быть, даже издает победный клич – как в таком себе отказать? – это перст судьбы, он как будто повстречал родственную душу, он и не думал, что такое возможно, и – нá тебе! Он хватает винтовку, прикладывает к плечу, целится. Водитель же в долю секунды понимает, что вот так, с бухты-барахты, оказывается соучастником убийства на глазах у доброй дюжины свидетелей, не говоря уже о том, что произошло в галерее, – это было без него, но он причастен. Налет обернулся настоящей катастрофой. Он на такое не подписывался…

– Машина резко затормозила. С ходу! Такой был визг тормозов…

Следы шин отпечатались на асфальте, и по ним определят марку машины – «порше-кайен».

Внутри машины все полетели вверх тормашками, и стрелок тоже… Его пуля попадает в дверцы припаркованной машины и в боковые стекла. Анна застыла около нее, готовая к смерти. На улице все бросаются на тротуар, кроме старика, который не успевает даже пошевелиться. Анна падает, водитель жмет на газ, машина рвет с места, и на асфальте снова остаются следы шин. Когда парикмахерша встала на ноги, она увидела, как старик держится одной рукой за стену, другой – за сердце.

Анна же лежит на тротуаре, рука ее в водосточной канаве, одна нога – под стоящей машиной. «Она переливалась», – вынужден будет сказать старик, потому что Анна вся была покрыта осколками лобового стекла.

– Они покрывали ее, как снег…


10 часов 40 минут

На этих турков не угодишь.

Им все всегда не так.

Вид у толстого упертый, машину, правда, он ведет осторожно, но, когда пересекает площадь Звезды и выезжает на улицу Великой Армии, его руки впиваются в руль железной хваткой. Это открытая демонстрация. Или же в подобном проявлении эмоций выражается разница культур.

Хуже всего с младшим братом. Он какой-то шелудивый и раздражает донельзя. Кожа – темнее некуда, лицо грубое, по всему видать, характер подозрительный. Но при этом – разговорчивый. Трясет указательным пальцем, грозит – все это весьма утомительно. Я не понимаю ничего, но я испанец… Впрочем, нетрудно догадаться: нам говорили – быстрый и выгодный налет, а тут бесконечная стрельба. Он широко разводит руки: а если бы я тебя не удержал? Этакий ангел, правда несколько неуклюжий. Он настаивает, очевидно, спрашивает, что бы произошло, убей я эту девку. И вдруг – это сильнее его – в нем поднимается яростное возмущение: мы подписывались на ограбление, а не на бойню, и так далее, и тому подобное.

Есть от чего устать. К счастью, человек я спокойный, начни я психовать, дело быстро пошло бы наперекосяк.

Все это совершенно не важно, но раздражает. Ему бы прекратить препираться и поберечь силы, рефлексы ему еще понадобятся.

Не все прошло, как задумывалось, но основная цель достигнута, вот что главное. В машине лежат два больших мешка. Было из-за чего гоношиться. И это только начало, потому что, если все пойдет как надо, я не остановлюсь и будут еще мешки, и не один. Турок тоже пялится на мешки, что-то говорит брату, они, кажется, соглашаются друг с другом, водитель одобрительно кивает. Решают что-то по-свойски, как будто они на собственной кухне, а им бы нужно прикинуть, какую часть они могут себе требовать. «Требовать»… пусть даже и не мечтают. Время от времени младший замолкает и обращается ко мне – какой раздражительный человек. Несколько слов понять можно: «деньги», «делиться»… Непонятно, где он мог их выучить, ведь во Франции братья всего сутки… Впрочем, может, у турков способности к языкам, бывает же такое… Да какая разница! Пока достаточно делать вид, что ничего не понимаешь, слегка прогнуться, кивать с расстроенным видом, мы уже в Сент-Уане; если все прокатит, проблем не будет.

Едем. Это турецкое отродье, вероятно, может непрерывно разоряться, просто уму непостижимо. Так как они орали без конца, то, когда мы прибыли к гаражу, атмосфера в машине накалилась донельзя, чувствуется, что все идет к последнему Большому Объяснению. Тот, что поменьше ростом, все время орет, спрашивает одно и то же, требует, чтобы я ответил, и, чтобы показать, до какой степени он опасен, опять потрясает своим указательным пальцем и постукивает по сжатому кулаку другой руки. Смысл подобного жеста, должно быть, совершенно ясен в Измире, но вот в Сент-Уане это более проблематично. И все же намерения понятны: турки угрожают и требуют, нужно кивнуть в знак согласия, сказать «да». Это даже не совсем ложь, потому что договоримся мы быстро.

Тем временем водитель выходит из машины, но он зря пускается в состязание с замком: открыть его и поднять металлическую штору невозможно. Он крутит ключом во все стороны, ничего не может понять, поворачивается к машине, видно, мучительно что-то припоминает: ведь когда он открывал раньше, все получалось на счет раз, пот выступает у него на лице, а мотор тем временем продолжает работать. Опасности, что их заметят, никакой – это длинный тупик в жопе мира, но я бы предпочел не очень-то прохлаждаться.

Еще одна задержка, очередная. И на сей раз – лишняя. Коротышка уже на пределе, сейчас его хватит апоплексический удар. Все идет не как задумано, он чувствует себя одураченным, его предали, «сраный французишка»… Нужно сделать удивленное выражение лица: что такое с замком? Не открывается? Но все должно быть в порядке, мы же вместе пробовали. Спокойно выхожу из машины, я удивлен, озадачен.

«Mossberg-500» – это винтовка на семь выстрелов. Вместо того чтобы выть, как гиены, этим недоделанным стоило бы посчитать гильзы. Они у меня узнают, что если ты не силен в слесарном деле, то стоило бы выучиться арифметике, потому что, как только я выхожу из машины, оставив открытой дверцу, мне достаточно дойти до металлической шторы, легонько оттолкнуть водителя, занять его место – дай-ка попробую! Обернувшись, я оказываюсь в идеальной позиции. В винтовке остается ровно столько патронов, чтобы отправить на тот свет водителя, выстрелом в грудь припечатав его к бетонной стенке. А разнести коротышке голову через лобовое стекло, слегка повернув ствол, – просто наслаждение. Результат фантастический. Лобовое стекло вдребезги, боковые стекла в крови, ничего больше не видно. Нужно подойти проверить: голова в клочья, торчит только шея, а внизу дергающееся тело: так куры, когда им отрубают голову, дергаются и продолжают бежать. С турками что-то вроде того.

От выстрела, конечно, шумновато, но потом – полное спокойствие.

Теперь нельзя прохлаждаться. Сдвинуть мешки в сторону, достать ключ, который подходит к замку, затащить тело толстяка в гараж, завести машину с двумя кусками тела младшего внутри – пришлось проехать по телу старшего брата, не страшно, у него уже нет возможности сохранить неприятные воспоминания, – запереть дверь на ключ – и дело сделано.

Остается только взять мешки, пройти в конец тупика и сесть во взятую напрокат машину. На самом деле ничего еще не сделано. Скорее, все только начинается. Нужно расплатиться, например. Вытащить мобильник, набрать номер механизма, приводящего бомбу в действие…

Рвануло так, что и здесь слышно. А ведь я достаточно далеко, но машину хорошенько тряхнуло. А мы метрах в сорока. Хорошо рвануло, и турки отправились прямехонько в райские сады наслаждений. Пусть щупают там девок, идиоты. Над крышами мастерских поднялся черный дым, они почти все закрыты, город начинает тут реконструкцию. С учетом этих обстоятельств я тоже приложил руку к общему делу. Можно подумать, что нельзя быть налетчиком и обладать чувством гражданской ответственности. Пожарные выедут через тридцать секунд. Не стоит терять времени.

Нужно положить мешки с цацками в автоматические камеры хранения на Северном вокзале. Скупщик отправит туда кого-нибудь. Ключ в почтовом ящике на бульваре Мажанта.

И наконец, нужно оценить масштаб происшедшего. Кажется, убийцы возвращаются на место преступления.

Не будем нарушать традиции.


11 часов 45 минут

За два часа до выхода на похороны Армана у Камиля спрашивают по телефону, не знает ли он такую Анну Форестье. Его номер последний, который она набирала на мобильнике. От этого звонка у него холодеет спина: вот, значит, как сообщают о смерти людей.

Но Анна не мертва. «Жертву нападения госпитализировали». По голосу девушки Камиль понимает, что она в плохом состоянии.

В действительности же Анна в очень плохом состоянии. Слишком слаба, чтобы ее допрашивали. Полицейские, ведущие расследование, сказали, что позвонят, они придут, как только будет возможно. Для переговоров с медсестрой на этаже понадобилось далеко не несколько минут – тридцатилетняя женщина с очень полными губами и тиком правого глаза наконец дает Камилю разрешение войти в палату. При условии, что он не будет задерживаться.

Он толкает дверь и застывает на пороге. Увидеть ее в таком состоянии – настоящая мука.

Поначалу можно различить только полностью забинтованную голову. Можно поклясться, что Анна попала под грузовик. Правая половина лица представляет собой огромную сине-черную гематому, оно так распухло, что, кажется, глаза ушли внутрь головы. На левой стороне – длинная рана, сантиметров двадцати, с красными и желтыми краями, скрепленными лигатурой. Губы разбиты, веки посинели и раздулись. Сломанный нос увеличился в три раза. Нижняя челюсть сломана в двух местах, у Анны слегка приоткрыт рот, из него постоянно тянется ниточка слюны. Молодая женщина похожа на старушку. На одеяле лежат руки, забинтованные до кончиков пальцев, и из-под бинтов видны шины. На правой руке повязка не такая плотная, и можно различить глубокую зашитую рану.

Как только Анна понимает, что в палате Камиль, она пытается протянуть ему руку, на глаза наворачиваются слезы, потом силы как будто покидают ее, она закрывает глаза, потом снова открывает их. Глаза стеклянные, увлажненные, они, кажется, даже утратили свой светло-зеленый цвет.

Голова склонена набок, голос хриплый. Она еле ворочает языком – это причиняет ей острую боль, потому что она его прокусила. Понять, что она говорит, можно с трудом: ей не сомкнуть губы.

– Больно…

У Камиля перехватывает дыхание. Анна пытается говорить, он кладет руку на простыню, чтобы ее успокоить, он боится даже прикоснуться к ней. Лихорадочный взгляд ищет Камиля, ей нужно сообщить нечто исключительно важное.

– грабле… зол…

Она все еще не может прийти в себя от неожиданности случившегося, все как будто только что произошло.

Склонившись к ней, Камиль внимательно вслушивается, делает вид, что понимает, пытается улыбнуться. Может показаться, что Анна без конца перекидывает во рту языком слишком горячее пюре. До него доходят обрывки слогов, он начинает угадывать слова, понимать смысл… Мысленно переводит. Это безумие, как быстро мы привыкаем. Ко всему. И это иногда вовсе не радует.

«Напали», понимает он, «били». «Сильно»…

Брови Анны приподнимаются, глаза становятся круглыми от страха, как будто тот человек снова оказывается перед ней и сейчас начнет колотить ее прикладом.

Камиль протягивает руку, кладет ей на плечо. От резкой боли Анна, взвизгнув, вздрагивает.

– Камиль, – произносит она.

Анна мечется по подушке вправо, влево, голос становится практически неслышным. Из-за выбитых зубов она шепелявит, у нее нет трех зубов слева – резцы внизу и вверху. Когда она открывает рот, кажется, что ей лет на тридцать больше, – этакая Фантина в ухудшенной версии. Анна просила зеркало, но никто не захотел ей его дать.

Впрочем, как бы ни было трудно, она старается прикрывать рот, когда говорит. Тыльной стороной ладони. Чаще всего у нее не получается, рот остается зияющей дырой с вялыми синими губами.

– …ня бу… ровать?

Этот вопрос Камиль, кажется, смог понять. На глаза Анны снова наворачиваются слезы, они, судя по всему, появляются вне зависимости от того, что именно она говорит, – они появляются и текут без всякого логического объяснения. На Аннином лице застыло только немое изумление, только оно.

– Еще неизвестно… Успокойся, – очень тихо произносит Камиль. – Все образуется…

Но сознание уже увело Анну в какую-то другую сторону. Она отворачивается, как будто стыдится. И неожиданно произносит что-то, что совершенно невозможно расслышать. Камилю кажется, что она сказала: «Только не такой…» – она не хочет, чтобы ее кто-то видел в подобном виде. Ей удается полностью отвернуться. Камиль кладет руку ей на плечо, но Анна не реагирует, она застыла, и только спина говорит о сотрясающих ее беззвучных рыданиях. Положение полного отказа.

– Хочешь, чтобы я остался? – спрашивает он.

Анна молчит. Он не знает, что делать. Через какое-то время она отрицательно качает головой, но непонятно, чему именно она говорит «нет» – всему, что с ней произошло, тому абсурду, что нежданно-негаданно обрушился на наши жизни, или это «нет» несправедливости, из-за которой жертвы никогда не могут обрести личной значимости. Диалог невозможен. Слишком рано. Они находятся в разных временны`х пространствах. И молчат.

Непонятно, заснула она или нет. Анна медленно поворачивается на спину, глаза у нее закрыты. Она больше не двигается.

Вот такие дела.

Камиль смотрит на нее, его ладонь лежит на ее руке, он нервно прислушивается к Анниному дыханию, пытается сравнить его ритм с тем, который знает. Он, как никто, знает, как она спит. Он часами напролет смотрел, как она это делает. Вначале он даже вставал ночью, чтобы нарисовать ее профиль. Когда Анна спала, она походила на купальщицу, потому что днем от него постоянно ускользала истинная магия ее лица. Он сделал сотни набросков, провел бесконечное количество часов, чтобы передать рисунок ее губ, эту чистоту, эти веки. А еще он рисовал ее силуэт, когда она принимала душ. И по великолепию своих неудач он понял, насколько она была важна для него. Ведь, проведя безразлично с кем всего несколько минут, он мог почти с фотографической точностью изобразить черты лица этого человека. В Анне же было что-то, не поддающееся воспроизведению, неуловимое, что-то, что ускользало от его взгляда, от его опыта, от его наблюдательности. Но в женщине, которая сейчас лежала перед ним, искалеченной, перебинтованной, как мумия, – в ней не было никакой магии. От Анны осталась одна оболочка, уродливое тело, ужасающе прозаичное.

Минута шла за минутой, и Камиль чувствовал, как в нем поднимается ярость.

Иногда Анна неожиданно просыпалась, вскрикивала, бросала вокруг себя блуждающие взгляды, и Камиль заметил у нее то же, что он видел уже у Армана в недели, предшествовавшие его смерти, – это было неизвестное ему выражение, совершенно новое, в нем было непонимание, почему она тут находится, ужас. Не справедливо.

Он так и не смог прийти в себя после первого отчаяния, когда появилась медсестра и сообщила, что время визита истекло. Она вела себя очень сдержанно, но не вышла из палаты, пока он не последовал за ней. На бедже у нее значилось «Флоранс». Руки она держит за спиной – этакое сочетание настойчивости и уважения, на губах – понимающая улыбка, которую коллаген или гиалуроновая кислота сделали совершенно искусственной. Камилл хотел остаться до тех пор, когда Анна сможет ему что-нибудь рассказать, ему обязательно нужно знать, как все произошло. Но он мог теперь только ждать и выйти из палаты. Анна должна отдыхать. И он выходит.

Чтобы хоть что-то понять, нужно подождать сутки.

Но двадцать четыре часа – это значительно больше времени, чем нужно такому человеку, как Камиль, чтобы перевернуть землю.

На выходе из больницы он располагал лишь информацией, полученной по телефону и здесь, в больнице. На самом деле всем все известно лишь в общих чертах, никто ничего не знает, восстановить ход событий еще невозможно. Перед глазами Камиля только ужасный образ изуродованной Анны, что уже немало для мужчины, который и так весьма восприимчив к сильным впечатлениям, а этот образ только разжигает еще более его природную гневливость.

Выйдя из реанимации, он просто кипел.

Он хотел знать, сейчас же, знать первым, обязательно…

Нужно понимать: Камиль вовсе не мстителен. У него есть свои слабости, как у всех, но взять, например, Бюиссона, того, кто убил его первую жену Ирен четыре года назад, он жив-здоров, и Камиль никогда не выражал желания, чтобы его убили в тюрьме, а с теми связями, что у него в тамошних кругах имеются, это проще простого.

Сегодня с Анной (она не была его второй женой, он даже не очень понимал, какое в этом случае следует употребить слово), да, с Анной, им вовсе не руководило чувство мести.

Просто как будто его собственной жизни из-за того, что случилось, угрожает опасность.

Ему было необходимо действовать, потому что он не мог вообразить себе последствия того, что касается его с ней отношений, – той единственной вещи, которая после гибели Ирен сумела придать смысл его жизни.

Если вам кажется, что это высокие слова, значит вы никогда не отвечали за смерть того, кого любили. А такое, уверяю вас, кое-что да значит.

Пока он торопливо спускался по ступеням больницы, перед его взором вновь вставало Аннино лицо с желтыми кругами под глазами, мерзкий цвет синяков, раздутая плоть.

Он только что увидел ее мертвой.

Он еще не знает, кто и зачем захотел ее убить.

Его пугает, что это произошло снова. После убийства Ирен… Между этими двумя событиями, очевидно, нет никакой связи, тем более что убийца целился именно в Ирен. Анна же просто оказалась на дороге у плохого человека в неподходящий момент, но сейчас Камилю так же больно.

Он просто не может ничего не делать.

Не может не попытаться действовать.

На самом деле первый акт уже начался, он просто этого не заметил, он начал его инстинктивно с утреннего телефонного разговора. Анна была ранена во время вооруженного нападения в Восьмом округе и «подверглась грубому обращению», сообщила ему служащая префектуры полиции. Камиль обожает это «подверглась грубому обращению». Вся полиция обожает это выражение. Есть и еще: «индивид» и «недвусмысленно заявлять», но «подвергнуться грубому обращению» гораздо лучше – три слова покрывают такую гамму возможностей от простой драки до убийства, собеседник понимает, что ему угодно, – нет ничего более практичного.

– Что значит «подверглась грубому обращению»?

Служащая ничего больше не могла сказать, она, должно быть, читала донесение, и вообще было неясно, понимала ли она, что говорит.

– Вооруженное нападение. Были выстрелы. Мадам Форестье не ранена, но она подверглась грубому обращению и отправлена в больницу.

Кто-то стрелял? В Анну? Во время вооруженного нападения? Когда говорят подобное, не очень-то легко уловить смысл, представить себе. Анна и «вооруженное нападение» – понятия настолько несовместимые друг с другом…

Служащая объяснила, что у Анны не было с собой документов, не было сумки, и они нашли ее имя и адрес в мобильном телефоне.

– Мы позвонили ей домой, но никто не ответил.

И тогда выбрали наиболее часто набираемый номер, первый в списке контактов, номер Камиля.

Она спросила у него фамилию для своего отчета, произнесла: «Вервен», Камилю пришлось уточнить: «Верховен». После небольшой паузы его попросили произнести по буквам.

Он отключился. Решение пришло само собой. Рефлекторно.

Потому что Верховен – имя не из часто встречающихся, а среди полицейских и вовсе редкость. И, совершенно не хвастаясь, Камиль входит в число тех майоров полиции, о которых помнят. И дело тут не только в росте, не только в его личной истории, репутации, не только в Ирен, не только в «деле бомбистов», но во всем сразу. Для многих людей он носил клеймо «человек из телевизора». За ним числилось несколько заметных выступлений. Операторы обожают снимать его с высокой точки: орлиный нос и блестящий череп. Но – Верховен, полицейский, телевизор – служащая не смогла соединить все воедино и попросила его произнести фамилию по буквам. При воспоминании об этом гнев подсказывает Камилю, что ее незнание, возможно, первая хорошая новость за день, в котором больше ничего хорошего не будет.

– Вы сказали, что ваша фамилия Фервен?

– Да. Именно так, – ответил Камиль. – Фервен.

И произнес эту фамилию по буквам.


14 часов

Человечество так скроено: что-то происходит – и нет человека, который бы не свесился с балкона посмотреть, что случилось. Пока на крыше полицейской машины вращается мигалка, пока не высохла еще кровь на асфальте, найдется кто-нибудь, кто все видел. А на сей раз таких было много. Еще бы: вооруженное нападение и перестрелка в самом центре Парижа. Рядом с ярмаркой на площади Нации, смеетесь, что ли?

Теоретически улица перекрыта, но пешеходы передвигаются свободно; написано, что проход только для жителей домов, находящихся на данном участке, – можно было и не писать: все сразу проживают на этом участке, потому что всем хочется знать, из-за чего перекрыто движение. Теперь все спокойно, но, если послушать полуденные новости, бардак был еще тот. Полицейские машины, пикапы, технические службы, мотоциклы – все они скопились в конце Елисейских Полей, машины стояли на обеих полосах движения, и в два часа дня казалось, что от площади Согласия до площади Звезды и от бульвара Малэрб до Дворца Токио образовалась сплошная пробка. Есть от чего прийти в возбуждение, когда понимаешь, что это все твоих рук дело.

Когда в залитую кровью с головы до ног девицу стреляли не один раз, а потом, визжа тормозами, рванули с места на внедорожнике с драгоценностями на пятьдесят тысяч евро, вернуться на место, где все это происходило, – из разряда прустовских наслаждений. Впрочем, не неприятных. Когда дело на мази, на душе всегда легко. На улице Жорж-Фландрен есть кафе, как раз напротив выхода из пассажа Монье. Отличное местечко. Вхожу. Посетители еще не успокоились. Разговоры только об этом. Естественно, все всё видели, всё слышали и всё знают.

Устраиваюсь подальше от входа, у дальнего конца барной стойки, там, где народу больше всего, растворяюсь в толпе и слушаю.

Сборище настоящих идиотов.


14 часов 15 минут

Можно подумать, что небо специально писали для этого кладбища. Народу полно. Вот в чем преимущество работающих чиновников: на похороны они направляются целыми делегациями, так и получается толпа.

Камиль издалека видит близких Армана – его жену, детей, братьев, сестер. Все гладкие, с прямыми спинами, печальные и серьезные. Камиль не может понять, кого они больше всего ему напоминают, наверное семейство квакеров, ни дать ни взять.

Со смерти Армана, которая стала для Камиля настоящим горем, прошло четыре дня. Она оказалась для него и освобождением. Недели за неделями он приходил к нему, держал Армана за руку, говорил с ним, когда никто уже не мог сказать, слышал и понимал ли тот что-нибудь. Кивка жене достаточно. После столь длительной агонии и всех слов, сказанных им жене и детям Армана, Камиль уже ничего не может для них сделать, он мог даже не приходить сюда: все, что он мог дать Арману, он дал.

Их объединяло множество вещей. Они вместе начали работать в полиции, общая юность – эта связь была для обоих тем более ценна, что ни один ни другой никогда не были по-настоящему юны.

Кроме того, Арман был патологически скуп. Никто не мог даже предположить, до чего он может здесь дойти. Он развернул битву с расходами, а в конце концов с самими деньгами не на жизнь, а на смерть. Камиль мог расценить его смерть как победу капитализма. Естественно, их объединяла не скупость, но у того и у другого было что-то катастрофически малое и необходимость входить в переговоры с чем-то, что сильнее тебя. Если угодно, это было нечто вроде солидарности инвалидов.

И агония Армана подтвердила, что Камиль был его лучшим другом. А это чертовски крепкая связь.

Из четырех членов той исторической команды сейчас на кладбище Камиль был единственным живым, а такое трудно объяснить.

Его помощник Луи Мариани опаздывал. Он человек долга и непременно прибудет вовремя: он так воспитан, что не прийти на похороны для него все равно что рыгать за столом, и помыслить невозможно.

У Армана уважительная причина – рак пищевода, тут ничего не скажешь.

Остается Мальваль, которого Камиль не видел уже давным-давно. Он был блестящим новобранцем до того, как его уволили. Луи и он были хорошими приятелями, несмотря на то что принадлежали к разным классам; они были почти одного возраста и дополняли друг друга. До взаимного отрицания: некогда Мальваль предупредил убийцу Ирен, жены Камиля. Сделал он это не специально, но все же сделал. Камиль мог убить его собственными руками, еще чуть-чуть, и могла произойти настоящая трагедия – Атридов цикл в версии уголовной бригады. Но после смерти Ирен Камиль сломался, депрессия, а потом все уже не имело никакого значения.

Армана ему не хватало больше всего. Без него уже не будет бригады Верховена. После этих похорон открывается третья глава в истории, в которой Камиль пытается снова возродить свою жизнь. Сказать легко…


Луи появляется, когда семья Армана входит в крематорий. Костюм от «Hugo Boss», бежевый, очень дорогой. «Здравствуй, Луи…» Луи не говорит в ответ: «Здравствуйте, патрон». Камиль запретил, говорит, мы не в телевизионном сериале.

Камиль часто задается вопросом, что он делает в полиции, но еще более оправдан такой вопрос в отношении его заместителя – действительно, что? Родители до неприличия богаты, к тому же Луи умен – подобное сочетание открывало ему дорогу в лучшие школы, в которые только могут поступить дилетанты. И вдруг, по каким-то необъяснимым причинам, он идет работать в полицию на зарплату учителя младших классов. В глубине души Луи романтик.

– Все в порядке?

Камиль кивает, но на самом деле он здесь только присутствует. Бóльшая его часть осталась там. В палате, где Анна, одурманенная анальгетиками, ждет рентгена, компьютерной томографии.

Луи смотрит на шефа на секунду дольше, чем обычно, качает головой и хмыкает. Натура у него чрезвычайно тонкая, и это «хм» для него, точно так же как жесты – отбрасываю прядь левой рукой, отбрасываю прядь правой рукой, – целый язык. В данном случае «хм» означает, что думаете-то вы вовсе не о похоронах и что-то здесь не так.

А для того чтобы это «что-то» занимало сегодня Камиля больше, чем смерть Армана, должно было произойти нечто чрезвычайное…

– Вызывали утром на вооруженное ограбление в Восьмой округ…

Луи не понимает, считать ли слова Камиля ответом на свой вопрос:

– Драка?

Камиль неопределенно кивает:

– Да, женщина…

– Убита?

И да и нет, Камиль хмурится, его взгляд устремляется куда-то вперед, как будто и он хочет что-то рассмотреть в тумане.

– Нет, жива. Пока…

Не очень понятно, что происходит. На подобные дела обычно не вызывают их подразделение, вооруженные ограбления – не по части майора Верховена. Впрочем, почему бы и нет, кажется, говорит себе Луи, но он достаточно проработал с Камилем, чтобы не почувствовать: что-то неладно. Единственное, что он может себе позволить, – это удивленный взгляд на ноги Камиля (в начищенных до блеска ботинках «Crockett & Jones») и тихое покашливание – вот и вся сумма выражения эмоций.

Камиль кивает на кладбище: пора в зал прощания.

– Как только тут все закончится, мне бы хотелось, чтобы ты навел кое-какие справки. Только осторожно… Это, видишь ли, еще не наше дело… – Камиль наконец поднимает взгляд на своего заместителя. – Нужно выиграть время, понимаешь?

Он отыскивает в толпе Ле Гана, что не составляет никакого труда. Не увидеть такого мастодонта невозможно.

– Ладно, нужно идти.

Когда Ле Ган был еще окружным дивизионным комиссаром, Камилю нужно было только намекнуть, и он получал все, чего только пожелает, теперь стало сложнее.

Рядом с генеральным инспектором переваливается, как гусыня, другой дивизионный комиссар – мадам Мишар.


14 часов 20 минут

Хозяин кафе переживает минуты славы. Таких ограблений, как это, по всеобщему мнению, бывает два за век. Никто не спорит, даже те, кто ничего не видел. Очевидцы верны себе. Видели девушку или двух, женщину – вооруженную, невооруженную, с голыми руками, и она кричала. Это владелица ювелирного? Нет, ее дочь. Да что вы? Мы не знали, что у нее дочь… Вы уверены? Налетчики были на машине… Да? На какой? Мнения покрывают практически весь диапазон иностранных машин, продающихся во Франции.

Преспокойно цежу свой кофе – я впервые могу отдохнуть за этот достаточно длинный день.

Патрон, настоящий кретин, оценивает украденное в пять миллионов евро. Не меньше. Неизвестно, откуда я взял эту цифру, но уверен. Так и хочется наставить на него заряженный «Mossberg» и подтолкнуть к двери первого попавшегося ювелирного магазина в квартале. После того как он подержит персонал под прицелом и вернется к себе в бистро, он, конечно, сможет сосчитать выручку и, если наберет треть того, на что рассчитывал, пусть убирается на пенсию, потому что лучше он не найдет ничего.

А машина, в которую они сели! Какая? Да вот! Можно подумать, они буйвола остановили на всем скаку! Они его атаковали с базукой или как? В баллистике эти люди разбираются так же, как в машинах: о каких только калибрах ни шла речь, так и хочется пальнуть в воздух, чтобы замолчали. Или прямо в их кучу, чтобы стало тихо.

Раздувшись от собственной значимости, патрон бросает тоном, не терпящим возражений:

– Длинноствольный карабин двадцать второго калибра.

Произнеся это, он закрывает глаза – эксперт ни дать ни взять.

Я представляю, как у него отлетает голова после двенадцатого калибра, как у того турка, – настроение поднимается. Длинноствольный карабин двадцать второго калибра или не карабин и не такого калибра, клиенты согласно кивают, никто в этом ничего не смыслит. Да, с такими свидетелями полицейские намаются.


14 часов 45 минут

– Но зачем вам это нужно? – спрашивает дивизионный комиссар, оборачиваясь.

Она совершает плавный поворот вокруг своей основной оси – гигантской, циклопической задницы. Какие тут пропорции? Госпоже комиссару Мишар, скажем, от сорока до пятидесяти, на лице – тень от никогда не исполненных обещаний, волосы как вороново крыло, натуральные, вероятно, русые. Нижняя часть лица украшена большими кроличьими зубами, а верхняя – очками в прямоугольной оправе, подчеркивающими, что эта женщина находится у власти и что у нее есть хватка. Про таких говорят «закаленный характер» (чтобы яснее – зараза), ум очень живой (поэтому она способна навредить в десять раз больше), но самое запоминающееся – это зад, Зад с большой буквы. Галлюциногенных размеров. Спрашивается, как она его удерживает? Странно, что черты лица у комиссара Мишар мягкие (с таким именем нетрудно представить себе возможные шутки, которые по мере того, как ближе знакомишься с ней, становятся все более непристойными, если не мрачными), что противоречит всему, что о ней известно: неоспоримая компетентность, сверхострое стратегическое чутье, весьма знаменательные боевые подвиги… Она из руководителей, которые работают в десять раз больше других, и не нарадуется, что она – начальник. Камиль присутствовал при ее назначении на пост и сразу понял, что если до тех пор у него была дома одна зараза – Дудушка (кошечка еще с тем характером, истеричка, которую он, конечно, обожал), то теперь появилась вторая – на работе.

Ну так вот: «Зачем вам это нужно?»

Есть люди, перед которыми трудно сохранять спокойствие. Комиссар Мишар подходит к Камилю очень близко. Она всегда с ним так разговаривает. Ее напоминающая широкое кресло фигура рядом со стремящимся к исчезновению телом Верховена – ни дать ни взять кастинг для американской комедии, но эта женщина не умеет смеяться.

Стоя перед дверями крематория, они всем мешают и входят туда последними. Камилю понадобился не один маневр, чтобы занять именно эту позицию и именно в требуемое время. Потому что именно тогда, когда он произносил свою просьбу, совсем рядом с ними проходит генеральный инспектор Ле Ган, близкий друг Камиля, предшественник Мишар на посту комиссара (обычная чехарда: один поднимается в высшие эшелоны, другой становится дивизионным комиссаром). А всем известно, что Камиль с Ле Ганом больше чем друзья, Камиль даже исполнял роль свидетеля на всех свадьбах Ле Гана, что довольно обременительно: Ле Ган только что женился в шестой раз на своей бывшей второй жене.

Дивизионный комиссар Мишар, совсем недавно заступившая на свой пост, пока должна думать о том, чтобы «и волки были сыты, и овцы целы» (она обожает избитые поговорки, которым, как утверждает, придает новое звучание), и, прежде чем начинать гнать волну, проанализировать расклад сил… И когда друг ее начальника просит что-нибудь, хочешь не хочешь, а задумаешься. Тем более что входят они последними. Нужно дать просьбе вызреть, но Мишар известна живым умом, она хвастается, что все решает быстро. Ведущий церемонии просто сверлит их взглядом, как только они появляются в дверях. Пора начинать. На нем двубортный костюм, обесцвеченные белые волосы, он больше похож на футболиста – факельщики теперь уже не те, что раньше.

Ответ на вопрос – почему Верховен хочет заняться этим делом? – единственный, который Камиль успел подготовить, потому что другого-то вопроса и нет.

Ограбление произошло около десяти утра, а сейчас нет и пятнадцати. Криминалисты заканчивают осмотр места происшествия в пассаже Монье, коллеги допрашивают последних свидетелей, но дело еще никому не передано.

– Потому что у меня есть информатор, – сообщает Камиль. – Он занимает высокое положение…

– Вы знали о налете?

Она очень театрально таращит глаза. На память Камилю тут же приходят свирепые взгляды самураев в японской иконографии. Она хочет сказать: вы либо сказали слишком много, либо что-то недоговариваете – Мишар очень нравится это выражение.

– Конечно же нет! – восклицает Камиль. – Я ничего не знал! – Он очень убедителен в этом скетче, и создается впечатление, что он действительно говорит то, что думает. – Я ничего не знал, но мой осведомитель – возможно… И он волнуется. Как море. – Верховен уверен, что подобная образность не оставит Мишар равнодушной. – Он сейчас согласен сотрудничать… Жаль будет не воспользоваться…

Хватает одного взгляда, чтобы разговор из технического превратился в тактический. Взгляд Камиля устремляется в кладбищенские дали, этого достаточно, чтобы титулярное лицо генерального контролера осенило их диалог. Молчание. Комиссар улыбается, это знак: поняла.

Для убедительности Камиль добавляет:

– Там не только ограбление, там еще попытка убийства с отягчающими и…

Комиссар бросает странный взгляд на майора, потом качает головой – медленно, как будто за всем этим, вообще-то, достаточно тяжеловесным маневром она начала различать какой-то плохо определимый отблеск, будто она пыталась что-то понять. Или же понимала. Или вот-вот должна была понять. Камилю известно, какой интуитивной чувствительностью обладает эта женщина: стоит произойти какому-нибудь сбою, ее внутренний сейсмограф просто верещит во все горло.

Камиль снова берет инициативу в свои руки, начинает говорить очень быстро и наиубедительнейшим тоном:

– Я вам все объясню. Мой человек связан с другим человеком, который был в команде, в прошлом году, история, казалось бы, как история, но…

Дивизионный комиссар Мишар машет рукой: замолчите, с нее проблем достаточно. Она все поняла. Да и на посту она совсем недавно и не может встревать между своим начальником и подчиненным.

– Договорились, комиссар. Я поговорю с судебным следователем Перейрой.

Камиль и виду не подал, но именно на это и надеялся. Не добейся он так скоро ее капитуляции, неизвестно, каким образом он завершил бы начатую фразу.


15 часов 15 минут

Луи быстро ушел. Камилю же пришлось ждать почти до конца церемонии – положение обязывает. Церемония была долгой, очень долгой, ограниченной лишь счастливой для каждого возможностью показать, на что он годится в качестве оратора. Камиль тихо исчез, как только представилась возможность.

Когда он подходил к машине, пришло голосовое сообщение. От Луи. Тот сделал несколько звонков и уже мог дать серьезную информацию.

«Mossberg-500» при вооруженном нападении засветился только один раз. Семнадцатого января прошлого года. Схожесть почерка практически не оставляет сомнений. И то дело было вовсе не простым… Вы помните?

Камиль помнит.

Но в январе все было жестче. Четыре вооруженных ограбления подряд. Один человек убит. Хозяин винтовки известен, это Венсан Афнер. С января о нем ничего не было слышно. А тогда он хорошо засветился…


15 часов 20 минут

В кафе неожиданное оживление.

Разговоры прерываются воем сирен, все устремляются на террасу, выглядывают на улицу, – кажется, сирены воют на тон выше, чем полагается. Хозяин заведения категоричен: это министр внутренних дел. Начинают припоминать, как его зовут, но напрасно. Будь он телеведущим, все было бы проще. И снова начинается обсуждение. Некоторые считают, что оживление возникло из-за нового поворота событий: найден труп, например, или что-нибудь типа того. Патрон снова прикрывает глаза: он удовлетворен. Несогласие клиентов не что иное, как утверждение его познаний.

– Министр внутренних дел, я вам говорю.

Он преспокойно вытирает бокалы и чуть заметно улыбается, на террасу он не смотрит, всем видом показывая, что совершенно уверен в своих словах.

Все в нервном ожидании, задерживают дыхание, как будто присутствуют на этапе велогонки «Тур де Франс».


15 часов 30 минут

Ощущение, будто голова набита гигроскопической ватой и ее стягивают жилы толщиной в руку, которые трутся друг о друга, гремят.

Анна открывает глаза. Больничная палата.

Пытается пошевелить ногами, они как парализованные – этакая пожилая женщина, страдающая ревматизмом. Больно, но Анна приподнимает колено, затем другое, теперь, когда она смогла распрямить ноги, можно немного передохнуть. Она медленно поворачивает голову, чтобы ее почувствовать: голова весит тонну, пальцы с шинами напоминают клешни краба, к тому же грязные. Картина немного спутанная: дверь в туалет в торговой галерее, поток крови, выстрелы, сирена «скорой помощи», дурман, лицо рентгенолога и откуда-то из-за его спины голос медицинской сестры: «Да что с ней такое сделали?» Она не в силах бороться с нахлынувшими переживаниями, но старается сдержать слезы, глубоко дышит: нужно держать себя в руках, нужно оставаться в сознании.

А это значит встать на ноги, жить.

Анна откидывает простыню, ставит на пол сначала одну ногу, потом другую. Вокруг все кружится, и она на мгновение застывает на краешке кровати, чтобы вернуть себе равновесие, упирается ногами в пол, встает, нет, опять нужно сесть, теперь она ощущает настоящую боль во всем теле, болит спина, плечи, ключица… Ее просто перемололи, она восстанавливает дыхание, снова опирается на ноги, встает, если можно так сказать, потому что должна держаться за край ночного столика.

Напротив дверь туалета. Анна, как скалолаз, переходит от одной опоры к другой, от подголовника кровати к ночному столику, потом к ручке двери в ванную и, наконец, к зеркалу. Господи, да неужели это она?

На сей раз она не может справиться с рыданиями. Синяки на скулах, кровоподтеки, выбитые зубы… И рана на левой щеке, скула сломана, а сколько швов…

Что с ней сделали?

Анна хватается за край раковины, чтобы не упасть.

– Почему вы не в постели?

Она оборачивается, теряет сознание, так что медсестра едва успевает ее подхватить и уложить на пол ванной. Потом она пробует ее поднять, выглядывает в коридор:

– Флоранс, можешь мне помочь?


15 часов 40 минут

Камиль, широко шагая, нервно идет впереди, Луи – за ним. В нескольких сантиметрах позади – именно такое расстояние между ним и Верховеном является результатом разумного соотношения уважения и близости. Только Луи способен на столь тонкие комбинации.

Как бы Камиль ни торопился, о чем бы ни думал, он машинально поднимает глаза на дома, стоящие вдоль улицы Фландрен. Архитектура времен барона Османна, дома, почерневшие от дыма, таких больше нигде не увидишь, только в этом квартале. Взгляд Камиля упирается в линию балконов, поддерживаемых с обеих сторон монументальными атлантами, набедренные повязки которых плохо скрывают их мужское возбуждение. Под каждым балконом устремляют свои взоры в небеса кариатиды с угрожающе полной грудью. Вернее, в небеса устремлены соски из грудей, у самих же кариатид притворно добродетельный взгляд томных глаз – как у женщин, которые уверены в производимом ими впечатлении.

Камиль не снижает скорости, но восхищенно кивает в их сторону:

– Это Рене Паррен, кажется?

Молчание. В ожидании ответа Камиль прикрывает глаза.

– Скорее, Шассавьё, нет?

Всегда так. Луи на двадцать лет моложе и знает в двадцать тысяч раз больше. Самое неприятное, что он никогда не ошибается. Или почти никогда. Камиль пытался его проверять, пытался-пытался, но пришлось сдаться – этот тип просто ходячая энциклопедия.

– Угу, – отвечает Камиль, – наверное.

У самого пассажа Монье взгляд майора натыкается на машину, которую грузят на платформу эвакуатора, – это ее разнес выстрел из двенадцатого калибра.

Он знает теперь, что Анна, в которую целились, находилась за ней.


Кто пониже, тот и командует. У полицейских, как и в политике: чин обратно пропорционален росту. И конечно, нет человека, который бы не знал этого полицейского, – трудно с таким ростом… Его достаточно увидеть один раз, чтобы запомнить навсегда, но вот что касается фамилии… В кафе строятся различные предположения. Кажется, он иностранец, но вот кто? Немец? Датчанин? Фламандец? Кто-то даже сказал «русский», но другой вспомнил фамилию – Верховен, да-да, Верховен, именно так, я и говорил, все правильно, все довольны.

Полицейский оказывается у входа в пассаж. Полицейскую карточку он не вытаскивает: когда в тебе метр пятьдесят, можно этого и не делать. На террасе кафе затаили дыхание: одна сенсация следует за другой… Что за день! Тут в бар входит девушка, жгучая брюнетка. Это парикмахерша из салона рядом. Заказывает четыре кофе – кофеварка в салоне сломана.

Она все знает, скромно улыбается, пока ее обслуживают. Ждет, что будут спрашивать. Говорит, что нет времени, но щеки ее тем не менее розовеют.

Все сейчас станет известно.


15 часов 50 минут

Луи пожимает коллегам руки. Камиль хочет видеть запись. Сейчас. Не откладывая. Странно, думает Луи. Ему известно, что Камиль не питает большого уважения к нормам и протоколам, но подобное методологическое нарушение со стороны человека его уровня и с соответствующим опытом не может не вызвать недоумения. Луи откидывает прядь левой рукой, но следует за шефом в служебное помещение книжного магазина, которое временно преобразовано в главный штаб. Камиль рассеянно пожимает руку владелице магазина – эта рождественская елка в довершение всего курит сигарету, вставленную в мундштук из слоновой кости: подобная мода прошла уже лет сто назад. Камиль торопится. Коллеги сняли видеозаписи с двух камер.

Оказавшись перед монитором ноутбука, он оборачивается к своему заместителю.

– Теперь я посмотрю, – говорит он, – а ты прояснишь ситуацию.

Он указывает на помещение рядом, будто выставляет Луи за дверь. И тут же, усаживаясь перед экраном, окидывает всех взглядом. Создается ощущение, что Камиль собирается в одиночестве смотреть порно.

Луи принимает манеру поведения шефа, который находит все происходящее совершенно естественным. Ну что ж, мажордом так мажордом.

– Пойдемте, – приглашает Луи, подталкивая остальных, – давайте устроимся вон там.

Камиля интересует запись с камеры, установленной над входом в ювелирный магазин.

Через двадцать минут, когда Луи в свою очередь просматривает запись, сравнивает видео с первыми свидетельскими показаниями и выдвигает первые рабочие гипотезы, Камиль выходит в центральный проход и встает приблизительно в том месте, где находился стрелок.

Замеры произведены, техническая служба покинула место преступления, осколки витражей собраны, периметр обнесен самоклеящейся пленкой, теперь должны появиться эксперты и страховщики, а затем все будет свернуто, вызовут соответствующие предприятия, и через два месяца все будет как новенькое – сумасшедший налетчик может снова строить клиентов в час открытия магазина.

Охранять место преступления поставлен полицейский – худой верзила с усталым взглядом, выдающейся вперед челюстью и мешками под глазами. Камиль его тут же узнал, они уже сотни раз встречались на местах преступления. Этот полицейский как актер на вторых ролях, имени которого никогда не знаешь. Они приветственно махнули друг другу рукой.

Камиль оглядывает опустевший магазин, разбитые витрины. В ювелирной торговле он ничего не смыслит, и у него нет ощущения, что, замышляй он ограбление, выбрал бы подобный магазин. Но ему прекрасно известно, что это чертовски обманчивое впечатление. Перед вами банк, и не очень симпатичный, но, если вы заберете все, что там находится, у вас практически хватит денег его выкупить.

Камиль старается сохранять спокойствие, но с тех пор, как он посмотрел и пересмотрел видео столько раз, сколько ему позволило время, он старается не вынимать рук из карманов: то, что он увидел, настолько его ошеломило, что он не может унять дрожь.

Он трясет головой, как будто ему в уши попала вода, но это не вода – эмоции его переполняют, ему нужно дистанцироваться от происшедшего, но поди попробуй! На полу разводы Анниной крови, вот здесь она лежала, скрючившись, а тот тип должен был стоять вон там… Камиль делает несколько шагов в сторону, верзила-полицейский с беспокойством следит за ним взглядом. Неожиданно майор оборачивается, он держит у бедра воображаемую винтовку, верзила кладет руку на переговорное устройство, Камиль делает три шага, по очереди осматривает место, где находился стрелок, выход из галереи и неожиданно, без предупреждения, бежит. На сей раз, никаких сомнений, полицейский берет в руки переговорное устройство, но Камиль резко останавливается, и верзила опускает руку. Озабоченный Камиль, приложив палец к губам, возвращается, поднимает глаза, их взгляды встречаются, они опасливо улыбаются, как будто симпатизируют друг другу, но, к сожалению, говорят на разных языках.

Что могло произойти на самом деле?

Камиль смотрит направо, налево, устремляет взгляд наверх, к своду, разбившемуся от выстрела, потом проходит вперед, вот он уже у выхода, улица Жорж-Фландрен. Камиль не знает, что именно он ищет – знак, деталь, он ждет какого-нибудь щелчка, – его почти фотографическая память на места и людей тасует похожие кадры в различном порядке.

Необъяснимым образом ему начинает казаться, что он идет в ложном направлении. Здесь просто нечего делать.

Он не с того конца подходит к делу.

Тогда он возвращается и снова начинает опрашивать свидетелей. Коллегам, которые сняли первые показания, он говорит, что «желал бы составить впечатление»… Он встречается с владелицей книжного магазина, хочет видеть хозяйку антикварного салона, на улице расспрашивает парикмахершу. Ювелиршу увезли в больницу, что же до ученицы, то она все время налета провела на полу, боясь поднять голову. Это ничтожное существо с как будто стертыми чертами лица вызывает жалость. Камиль отправляет ее домой, спрашивает, не нужно ли ее отвезти, она говорит, что друг ждет «У Брассера», и указывает на другую сторону улицы: на террасе кафе яблоку негде упасть и взгляды всех посетителей прикованы к ним. Идите, берегите себя, говорит Камиль.

Он выслушал свидетельские показания, внимательно рассмотрел снимки.

Это упорное желание убить Анну возникло прежде всего из-за электрического света, из-за ужасающего напряжения во время налета и, кроме того, из-за стечения обстоятельств. Стечения сложных обстоятельств.

И все же откуда такая настойчивость, такая жестокость?..


Судебный следователь звонил, он будет с минуты на минуту. В ожидании его Камиль возвращается в пассаж Монье. Это нападение один к одному напоминает другое, происшедшее в январе прошлого года.

– Они действительно так похожи? – спрашивает Верховен.

– Не отличить, – подтверждает Луи. – Разница только в масштабе. Сегодня одно разбойное ограбление, а в январе их было четыре. Обчистили четыре ювелирных магазина за шесть часов…

У Камиля вырывается вздох восхищения.

– Действовали точно так же, как сегодня. Три человека. Первый заставляет открыть сейфы и сгребает драгоценности, второй прикрывает их с «Mossberg», третий – за рулем.

– И ты говоришь, в январе была одна жертва?

Луи смотрит в свои записи:

– В тот день их первый объект располагался в Четырнадцатом округе. Время: час открытия. Они провернули дело за десять минут, чистейшая работа. Потому что уже в десять тридцать они были в ювелирном магазине на улице Ренн и, уходя, оставили лежать на полу одного продавца, который не поторопился открыть сейф в служебном помещении. Повреждение черепа, четыре дня комы, молодой человек выжил, но не в полной сохранности, он до сих пор бьется с администрацией за признание его частичной нетрудоспособности.

Камиль напряженно слушает. Вот чего Анне чудом удалось избежать. Камиль просто комок нервов, он заставляет себя глубоко дышать, чтобы расслабиться… Как это «стерно… клодио…», да черт с ним.

– Около четырнадцати часов, то есть когда магазин открывается после обеда, – продолжает Луи, – происходит третий налет, уже у «Антикваров Лувра». Работают по накатанной схеме. Минут через десять они покидают магазин, а на тротуаре остается тело одного из покупателей, который, пожалуй, слишком высоко поднял руки… Состояние не такое тяжелое, как у продавца первого магазина, но тем не менее травма признана серьезной.

– Идет по нарастающей, – кивает Камиль, которому не дают покоя собственные мысли.

– И да и нет, – отвечает Луи. – Эти ребята держатся в рамках, они просто делают свое дело так, как считают правильным.

– Денек, однако, удался…

– Вне всякого сомнения.

Даже для хорошо подготовленной, мотивированной и притертой друг к другу команды четыре разбойных ограбления за шесть часов – куш очень серьезный. Но усталость неминуемо начинает сказываться. Вооруженное ограбление – это как скоростной слалом. Неприятности заявляют о себе в конце дня, последнее усилие оказывается наиболее разрушительным.

– На улице Севр директор магазина, – продолжает Луи, – решил поиграть в сопротивление. В тот момент, когда налетчики уже готовы были смыться, он вообразил, что может их задержать, схватил за рукав того, кто нес награбленное, и попробовал повалить его на пол. Пока тот, кто был на шухере, наводил на храбреца «Mossberg», его подельник уже успел всадить ему в грудь две девятимиллиметровые пули.

Нам, естественно, так и не удалось выяснить, хотели ли налетчики закончить на этом, или у них были дальнейшие планы, которым помешала гибель ювелира, но они вынуждены были ретироваться.

Если забыть о количестве магазинов, то в ограблениях нет ничего экстраординарного. Новички, молодняк, они начинают орать, размахивать руками, стрелять в воздух, прыгать на прилавки, оружие выбирают как в ролевых играх, чудовищного размера, и сразу становится ясно, что они уже в штаны наложили от страха. Наши же ребята действовали очень решительно, зря не суетились. И не встань у них на пути этот любитель поиграть в героизм, они бы благополучно отбыли, оставив после себя неизбежные разрушения, ну и все.

– Сколько они в январе взяли?

– Шестьсот восемьдесят тысяч евро, – произносит Луи. – Запротоколировано.

Камиль приподнимает бровь. Не то чтобы он был удивлен: ювелиры никогда не объявляют размеры истинных убытков, у них всегда есть что скрывать, нет, не в этом дело. Камилю просто нужна правда.

– Чистыми около миллиона евро. При продаже – тысяч шестьсот, может быть, шестьсот пятьдесят. Отличный результат.

– Известно, через кого сбывали?

При таком улове, который тянет на большие деньги и вместе с тем очень неоднороден, при перепродаже происходят большие потери, да и компетентных скупщиков в Париже не так-то много.

– Предположительно, товар прошел через Нейи, однако…

Естественно. Это был бы лучший выбор. Ходили слухи, что скупщик – некий расстрига. Камиль никогда не проверял, но не находил в этом ничего удивительного – и та и другая профессиональная деятельность прекрасно уживаются друг с другом.

– Стоило бы проверить и сейчас.

Луи записывает распоряжение. В большинстве дел Камиля задачи перед сотрудниками ставит он.


А вот и судебный следователь Перейра. Голубые глаза, слишком длинный нос и уши, напоминающие собачьи. Он человек занятой и озабоченный: руку Камилю пожимает на ходу, «здравствуйте, майор»… А за ним – его дамочка: этакая тридцатилетняя бомбочка с грудями, торчащими во все стороны, высоченные каблуки постукивают по цементным плитам, хорошо бы кто-нибудь ей сказал, что она перебарщивает. Судебный следователь знает, что цокот копыт стоило бы приглушить, но, хотя дамочка и следует за ним с отставанием на три шага, совершенно очевидно, кто здесь заказывает музыку. Возникни только у этой кобылки желание, она могла бы спокойно погулять по галерее, выдувая пузыри жевательной резинки. Нет, канать под Лолиту в тридцать как-то уж очень по-блядски, думает Камиль.

Все собираются вместе – Камиль, Луи, еще двое коллег из бригады, только что прибывших на место. Луи священнодействует: он точен, методичен, информирован, умеет обобщать (некогда он прошел по конкурсу в Высшую национальную школу администрации, но предпочел Высшую политическую). Перейра внимательно слушает, делается предположение о существовании восточноевропейского следа. Говорят о банде сербов или боснийцев – люди они жестокие, зачастую стреляют, когда можно было бы этого избежать. И конечно, Венсан Афнер, он-то оружия не чурается… Перейра качает головой: Афнер и боснийцы – взрывная смесь, странно даже, что дело ограничилось всего одной жертвой, это люди серьезные, говорит судебный следователь, и он совершенно прав.

Затем Перейра интересуется свидетелями. Обычно, когда открывается ювелирный магазин, кроме управляющей и ученицы, присутствует еще одна служащая, но сегодня утром она опаздывала. Появилась, когда все практически было закончено, и смогла услышать лишь последний выстрел. Когда какой-нибудь служащий странным образом не оказывается на месте во время нападения в магазине или в банке, где он работает, этот факт тут же начинает вызывать подозрения у полицейских.

– Мы ее проверили, – говорит один из полицейских; тон у него все же допускает сомнения. – Продолжим работать, но, кажется, тут все чисто.

Девица смертельно скучает. Она раскачивается на своих каблучищах, переминается с ноги на ногу, открыто поглядывая в сторону выхода. На ногтях у нее темно-красный лак, грудь стянута кофточкой, две верхние пуговицы которой не застегнуты, как будто кофточка не сходится, а в вырезе виднеется невероятно длинная белая ложбинка. Все со страхом поглядывают на еще держащуюся на месте пуговицу: кофточка так вызывающе обтягивает выпирающую грудь, что кажется, будто та плотоядно улыбается. Камиль смотрит на девицу, рисует в уме, она эффектна, но не настолько. Потому что, если присмотреться, видно совершенно другое: большие ноги, короткий нос, довольно грубые черты лица, слишком округлые ягодицы, но очень высоко посажены… Этакая альпинистская задница. И потом, эти духи… Просто йодная настойка. Ощущение, что стоишь рядом с корзиной устриц.

– Послушайте, – шепчет судебный следователь, отводя Камиля в сторону. – Госпожа дивизионный комиссар сказала, что у вас есть осведомитель…

Он произносит «госпожа» с таким почтением, будто тренируется перед произнесением «господин министр». Это шушуканье в стороне девица просто не выносит. Она испускает долгий и шумный вздох.

– Совершенно верно, – подтверждает Камиль. – У меня завтра будет больше информации.

– С этим нельзя тянуть.

– Не будем…

Перейра удовлетворен. Он, конечно, не дивизионный комиссар, но тоже неравнодушен к положительной статистике. Можно сниматься с места.

– Мадемуазель? – Суровый взгляд на девицу.

И повелительный хозяйский тон.

Если принять во внимание Лолитин вид, ему еще этот тон дорого обойдется.


16 часов

А свидетельские показания парикмахерши вполне ничего. Она повторяет, что уже говорила шпикам, и опускает при этом взгляд, будто находится в мэрии во время бракосочетания. Это самые точные данные. Даже очень точные. Когда встречаешь таких людей, то можно себя поздравить, что на тебе была маска. Учитывая оживление, царящее на улице, я стараюсь держаться как можно дальше от террасы, около бара. Заказываю кофе.

Девка жива. Все пули приняла на себя машина. Девку увезла «скорая».

Теперь на очереди больница. И надо торопиться, пока ее не выписали или не перевели куда-нибудь.

Но сначала необходимо перезарядить оружие. В «Мossberg» семь зарядов.

Салют только начинается. Пора менять воду в аквариуме.


18 часов

Несмотря на всю свою нервозность, Камиль спокойно держит на руле руки. У него в машине все команды на передней панели: да и какое может быть иное решение, если ноги болтаются в нескольких сантиметрах от пола, а руки слишком короткие? А в машинах, оборудованных для инвалидов, нужно быть внимательным, куда ставишь пальцы, – один неуместный жест, и ты в пролете. Тем более что ко всем своим недостаткам Камиль еще и плохо управляется с руками, если только в них нет карандаша.

Он паркуется, проходит через больничную стоянку, повторяя про себя то, что должен сказать врачу, – это одна из тех хитроумных фраз, что вы оттачиваете в течение целых пятнадцати минут и тут же забываете, когда начинаете говорить. Сегодня утром в приемном отделении было полно народу, и он поднялся прямо в палату к Анне. На сей раз он останавливается у регистратуры, столешница оказывается на уровне его глаз (высота один метр пять сантиметров, в таких делах Камиль редко ошибается – ну, на сантиметр-два). Он обходит помещение и решительно толкает небольшую боковую дверь, на которой безапелляционно значится «Вход воспрещен».

– Вы читать умеете? – слышит он женский визг.

Камиль протягивает свое полицейское удостоверение:

– А вы?

Женщина тут же замолкает, и ее палец застывает в воздухе.

– Отлично!

Оценила. Кожа у женщины темная, грудь плоская, костлявые плечи и очень живые глаза: лет этому тощему медицинскому работнику около сорока. Она, судя по всему, с Антильских островов. На бедже значится «Офелия». Ничего более уродливого, чем ее блузка с жабо, невозможно себе представить. На ней большие голливудские очки в белой оправе «бабочка», и от нее чудовищно несет табаком. Теперь она гостеприимно поводит рукой, приглашая Камиля подождать, пока она не ответит на телефонный звонок. Быстро заканчивает разговор, вешает трубку, оборачивается к Верховену и не может отвести от него восхищенного взгляда:

– Вы чертовски маленького роста! Я хочу сказать, для полицейского… Есть ли какие-то ограничения по росту, чтобы поступить в полицию?

Камилю не по вкусу такие вопросы, но они смешные, и он улыбается.

– У меня льготы, – произносит он.

– Блат, понимаю!

Через пять минут благожелательность уже переходит в бесцеремонность. Полиция не полиция, они уже хлопают друг друга по плечу.

Камиль быстро переходит к делу и спрашивает, кто из врачей занимается Анной Форестье.

– Сейчас вы сможете поговорить только с интерном, дежурящим на этаже.

Камиль понимающе кивает и направляется к лифту.

– Ей кто-нибудь звонил? – спрашивает он, останавливаясь.

– Насколько я знаю, нет…

– Это точно?

– Можете мне доверять. Тем более что пациенты здесь в таком состоянии, что не часто могут говорить по телефону.

Камиль делает еще один шаг к лифту.

– Постойте!

Офелия издалека помахивает какой-то желтой бумажкой, будто обмахивает ею кого-то, кто выше ее ростом. Камиль снова возвращается. Она посылает ему оценивающий взгляд.

– Любовная записочка! – шепчет она.

Пропуск. Камиль запихивает его в карман, поднимается на нужный этаж, спрашивает врача. Придется подождать.


В больнице скорой помощи на парковке яблоку негде упасть. Идеально для засады: стоящую тут машину, при условии что я не буду очень задерживаться, никто не заметит. Требуется только мобильность, бдительность и спокойствие.

И заряженный «Mossberg» на переднем сиденье под газетой. На всякий случай.

А теперь думаем, что делать.

Первый вариант: ждать, пока девица не выйдет из больницы. Это самое простое. Стрельба в больнице – нарушение Женевской конвенции, если она вообще для чего-то нужна. Камеры наблюдения, установленные в приемном отделении, – пустой номер, их там привинтили, чтобы отбить охоту у возможных кандидатов, но ничего не мешает разнести их двенадцатым калибром, прежде чем начать работать. С моральной стороны никаких вопросов. С технической тоже все возможно.

В таком варианте слабое звено – логистика, а попросту сказать, как отсюда сваливать. Узкое место. Конечно, можно завалить охранника и пролететь через шлагбаум – Женевская конвенция молчит по поводу охранников, но этот вариант не самый практичный.

Второй вариант: ждать за ограждением. Там есть хорошее местечко для стрельбы, потому что, выезжая со стоянки, кареты «скорой помощи» должны поворачивать направо и ждать зеленого света в сорока метрах дальше. Они мчатся сломя голову, доставляя свои крупнокалиберные отправления, но зато уезжать могут без всякой спешки. Когда «скорая помощь» останавливается на светофоре, мотивированный стрелок преспокойненько подкатывает сзади, одна секунда открыть заднюю дверь, еще секунда – прицелиться, третья – вы стреляете. Если учесть изумление, вызываемое подобной сценой у водителя «скорой» и возможных зрителей, то вполне можно успеть сесть в машину и проехать метров сорок в противоположном направлении, а потом – бульвар с двусторонним движением и окружная дорога. Ищи-свищи. Работенка непыльная и быстрая. Механика отлажена, дорога к бабкам открыта.

Но и в том и в другом случае нужно, чтобы девка вышла из больницы: либо вернулась домой, либо они ее куда-нибудь переведут.

Если это окно для стрельбы не открывается, вопрос потребует дополнительного изучения.

Остается возможность домашнего посещения. С букетом из цветочного магазина. Или с посылочкой из кондитерской. Поднимаешься, вежливо стучишь, входишь, выдаешь заказ и выходишь. Тут необходима точность. Или же, наоборот, можно бить на эффект.

Это две разные тактики, и у каждой есть свои плюсы. Первая – тактика прицельной стрельбы требует большего умения и приносит больше удовлетворения, но в подобной методике больше нарциссизма, больше думаешь о себе, чем о другом, великодушия ей не хватает, вот что. Вторая, бесспорно, великодушнее: стреляешь наугад – это благороднее, почти сплошная филантропия.

Но на самом деле часто за нас решают обстоятельства. А значит, нужно считать. И предугадывать. Этого-то как раз туркам и не хватало, они были организованны, но действовали открыто, а насчет предугадать – полный пролет. Стоило бы, впрочем, поучиться, раз уезжаешь из своей дыры в европейскую криминальную столицу! А эти – нет. Вылезли из самолета в Руасси, и давай хмурить свои черные брови: мол, мы крутые! Испугали! Разве что свою тетушку, у которой место работы – панель у Порт-де-ла-Шапель! Самое серьезное дело на их счету – налет на бакалейную лавку в пригороде Анкары и заправки в Кыршехире…

На ту роль, что была им предназначена в этой истории, совершенно не нужно было брать профессионалов, но привлекать к делу таких лохов, при всей практичности, почти оскорбительно.

Ладно. Зато Париж повидали перед смертью. Хотя бы за это могли бы сказать спасибо.

Терпение всегда компенсируется. Вот и наш шпичок торопливо семенит ножками через стоянку и исчезает в приемном покое. Я его на три шага опережаю и хочу это опережение сохранить до конца. Мне отсюда видно, как он останавливается у стойки регистраторши, девице из-за нее должна быть видна только его макушка, как в «Челюстях». Переминается с ноги на ногу, нервничает шпичок. Впрочем, уже обходит стойку.

Недомерок, но себя подать умеет.

Ничего страшного, у нас для него есть домашняя заготовка.

Выхожу из машины. Ориентируюсь на местности. Быстрота – вот самое главное, нужно быстро с этим делом покончить.


18 часов 15 минут

Анна заснула. Бинты вокруг головы в пятнах от антисептиков – грязно-желтых, отчего ее лицо становится молочно-белого цвета, закрытые веки набухли, а рот… Камиль запомнит его, эту линию нужно воспроизвести в рисунке, но тут дверь открывается, прерывая ход его мыслей. Камиля зовут, и он выходит в коридор.

Интерн – серьезный индиец в очочках, на бедже фамилия из шестидесяти букв. Камилю снова приходится извлекать свое удостоверение, которое молодой врач долго изучает, прикидывая, как нужно вести себя в подобных случаях. Полицейские в отделении скорой помощи гости частые, но уголовная бригада – нет.

– Мне необходимо знать, каково состояние мадам Форестье, – объясняет Камиль, указывая на дверь палаты. – Судебный следователь должен будет допросить ее…

Этот вопрос, скорее, по мнению интерна, входит в компетенцию главы отделения, он будет решать, что возможно, а что нет.

– Хорошо… А каково состояние мадам… Как она? – не унимается Камиль.

В руках у интерна рентгеновские снимки и странички с медицинским заключением. Впрочем, они ему не нужны – он знает эти данные как свои пять пальцев: перелом носа («чистый», подчеркивает он, хирургическое вмешательство не требуется), трещина ключицы, сломаны два ребра, два вывиха (запястье и левая нога), сломаны пальцы – перелом также чистый, масса порезов на ладонях, руках, ногах, глубокий порез на правой руке, но все нервы целы. Однако понадобится небольшая реабилитация, длинная рана на лице несколько более проблематична, шрам, вероятно, останется, синяки не в счет… Заключение рентгенологов однозначно: состояние больной впечатляет, однако потрясение не вызвало нейрофизиологических или нейровегетативных поражений. Черепная коробка цела, необходимо небольшое хирургическое вмешательство, гипсовая повязка… Впрочем, возможно, это не окончательное заключение. Завтрашняя томограмма даст полный ответ.

– Ей больно? – спрашивает Камиль. – Я вас спрашиваю, потому что мне нужно сообщить судебному следователю, понимаете…

– Мы сделали что могли. У нас в этой области есть определенный опыт.

Камиль выжимает из себя улыбку, бормочет слова благодарности. Интерн странно на него смотрит, взгляд у него очень глубокий. «Этот человек слишком переживает», – как будто говорит себе интерн. То ли ему кажется, что Камиль недостаточно профессионален, то ли хочется еще раз попросить у него удостоверение. Но он предпочитает играть на сочувствии и добавляет:

– Нужно время, чтобы все встало на место, гематомы рассосутся, вот тут и тут останутся шрамы, но мадам… – он ищет фамилию в карточке, – Форестье находится в безопасности, у нее нет необратимых поражений. Я бы сказал, что основная проблема пациентки заключается не в лечении, а в ее состоянии. Шок. Мы будем ее наблюдать несколько дней. А затем… ей может понадобиться помощь.

Камиль благодарит. Ему нужно идти, здесь больше нечего делать, но ясно, что уйти он не может. Он просто не способен этого сделать.


Правая сторона здания мне не может быть полезна. Зато слева все гораздо лучше. Запасный выход. Здесь практически все знакомо: дверь почти такая же, как в туалетах пассажа Монье. Нечто вроде брандмауэрной с толстым засовом с внутренней стороны – их так легко отпереть снаружи с помощью пластины из мягкого металла, что задаешься вопросом: не специально ли для взломщиков инженеры изобрели подобную конструкцию?

Прислушиваюсь, хотя могу этого и не делать – дверь слишком толстая. Ну и пусть. Оглядываюсь, пропускаю пластину между створками, открываю. Вот я и в коридоре. В конце – другой коридор. Делаю несколько уверенных шагов и специально шумлю на случай, если кого-нибудь встречу. Вот я уже дошел до конца и оказался за стойкой регистрации. И теперь вы мне будете говорить, что больницы строились не для убийц?

По правую руку – план эвакуации по этажам. Здание сложной конфигурации, плод неоднократных переделок, перестроек, достроек – головоломка при чрезвычайных положениях. Тем более что никто никогда не смотрит на эти планы на стенках, и, когда загорится, придется импровизировать – жалко, конечно, но если подумать… особенно в больнице… Создается впечатление, что даже если персонал некуда девать и вы в хороших руках, но вот изучение плана эвакуации – это специально для того, кто изучает его, вооруженный «Mossberg» с нарезным стволом.

Ладно, разберутся.

Вытаскиваю мобильный, фотографирую план. Все этажи одинаковые: из-за лифтов и водопроводных стояков оказываешься заложником определенной конфигурации.

Возвращаюсь в машину. Думаю. Неоправданный риск – вот что может поставить все под вопрос в нескольких сантиметрах от цели.


18 часов 45 минут

Камиль не зажигает свет в Анниной палате. Он сидит в полутьме на стуле (в больницах стулья очень высокие) и старается собраться с мыслями. Все развивается чрезвычайно быстро.

Анна храпит. Она всегда немного похрапывала, в зависимости от того, как лежала. Когда она это понимает, начинает стесняться. Сегодня все лицо у нее в гематомах, но обычно ей очень идет краснеть: у нее кожа почти как у рыжих – с крошечными очень светлыми пятнышками, которые становятся видны, только когда она смущается или при некоторых других обстоятельствах.

Камиль часто говорит ей:

– Ты не храпишь, ты просто громко дышишь, а это совсем другое дело.

Она розовеет, теребит волосы, чтобы обрести самообладание.

– В тот день, когда ты будешь воспринимать мои недостатки как недостатки, – говорит она улыбаясь, – пора будет опускать занавес.

Он уже привык, что она часто говорит о расставании. При этом у нее не получается различий между временем, когда они вместе, и тем, когда этого уже не будет, – для них это нюансы. Камилю так спокойнее. Рефлекс вдовца, причем депрессивного. Он не знает, страдает ли до сих пор депрессией, но то, что он вдовец, сомнений не вызывает. Он и она вместе движутся во времени, о котором им ничего не известно, оно прерывисто, неопределенно, возобновляемо.

– Камиль, прости меня…

Анна разлепила веки. Она с усилием произносит каждое слово. И несмотря на затрудненные губные звуки, пришепетывание из-за отсутствующих зубов и то, что она постоянно прикрывает рот тыльной стороной ладони, Камиль все сразу понимает.

– Но что прощать, сердце мое? – спрашивает он.

Она показывает на постель, на палату – ее жест охватывает их жизнь, мир, больничную палату, Камиля.

– За все.

Потерянный Аннин взгляд делает ее похожей на жертв покушений – так ведут себя выжившие. Он берет ее руку, его пальцы нащупывают шины. «Тебе нужно отдыхать, я тут, значит с тобой ничего не может случиться». Как будто от этого легче. Камиль разрывается между профессиональными рефлексами и личными переживаниями. И кроме того, его мучит один вопрос: все же зачем убийца из пассажа Монье хотел ее убить? Да так сильно хотел, что четыре раза пытался сделать это. Напряжение, обстановка налета, стечение обстоятельств… Все так, однако…

– Там, в ювелирном магазине, ты еще что-нибудь видела или, может быть, слышала? – спрашивает Камиль.

Она не уверена, правильно ли поняла вопрос:

– Еще что-нибудь… что?

– Нет-нет, ничего.

Анна пробует улыбнуться, но получается неубедительно. Он кладет ладонь на ее руку. Пусть спит. Но она должна заговорить как можно скорее. Должна рассказать все, детали, может быть, есть что-то, чего она не понимает. Узнать бы самому – вот в чем проблема.

– Камиль…

Он склоняется над ней.

– Прости меня…

– Знаешь, прекрати! – отвечает он мягко.

В этом полумраке палаты Анна катастрофически уродлива: бинты, синяки, покрывающие ее лицо, зияющий рот… Камиль видит, как это будет. Ужасающе вздутые гематомы незаметно превратятся из черных в синие с переходом в фиолетовое и желтое. Пора идти, хочет он этого или нет. Больнее всего ему от Анниных слез. Они текут безостановочно. Даже когда она спит.

Камиль встает. На сей раз он действительно уходит.

Здесь он ничего не может сделать. Он осторожно закрывает дверь палаты, как дверь в комнату ребенка.


18 часов 50 минут

У регистратора часто работы выше головы. Когда все входит в более спокойный ритм, она позволяет себе выкурить несколько сигарет. Это в больницах обычное дело: рак здесь просто коллега по работе. Она скрещивает на груди руки и грустно курит.

Лучше и не придумаешь. Пробраться вдоль здания, открыть запасный выход – взгляд на стойку регистрации, чтобы удостовериться, что медсестра еще не вернулась, нет, там перед входом видна ее спина.

Еще три шага. Вытягиваем руку, берем журнал госпитализаций. Оказалось совсем не трудно.

Здесь лекарства хранятся под ключом, а личные карточки пациентов – вот вам, пожалуйста. Медсестры почему-то думают, что все опасности от болезней и лекарств, – логично, ведь они не думают о налетчиках в торговой галерее.


Откуда доставлен : пассаж Монье, Париж, Восьмой округ

Кто доставил : «скорая», номерной знак SAMU LR-453

Время приема : 10.44.

Фамилия: Форестье Анна

Палата : 224

Дата рождения : неизвестна

Адрес : улица Фонтен-о-Руа, 26

Трансфер : неизвестно

Номер общей медкарты: МРТ

Номер страхового свидетельства: ожидается

Номер карточки: GD-11.5


Возвращаюсь на стоянку. Реши медсестра выкурить еще одну сигарету, я бы мог переснять весь журнал.

Палата 224. Третий этаж.

Сев в машину, я ласково провожу рукой по стволу лежащей у меня на коленях винтовки. «Mossberg» для меня как кошка или кролик – домашняя любимица. Хотелось бы выяснить, будут ли переводить пациентку в специализированное отделение, или же она останется здесь, – я тогда на бобах.

Если бабки еще существуют, то все хорошо. Тогда безразлично, где она. И если учесть, сколько я ко всему этому готовился, расслабляться нельзя. У меня на телефоне фотография плана эвакуации, который подтверждает, что никто не знает, что представляет собой это здание целиком, – этакая звезда, некоторые лучи которой загнуты: посмотришь с одной стороны – полигон, перевернешь, как на детских рисунках «найди волка», увидишь череп. Для больницы не очень-то тактично.

Но главное не в этом. Если мои выводы верны, мне нужно по лестнице подняться в палату 224 и, как только я окажусь на третьем этаже, пройти еще десять метров. А для отступления следует выбрать более сложный маршрут, чтобы запутать следы. Я поднимаюсь на один этаж, прохожу коридор, поднимаюсь еще на один, после палат нейрохирургии три двустворчатые двери подряд, потом лифт, и попадаешь в приемный покой с противоположной стороны, шагов на двадцать дальше от запасного выхода. А потом – большой бросок по стоянке до собственной машины. После моего небольшого выступления в этом здании, чтобы найти хотя бы мои следы, надо будет встать, пожалуй, до рассвета…

Остается возможность, что ее переведут. В таком случае лучше подождать тут. Имя пациентки мне известно, самое правильное теперь выяснить, как она себя чувствует.

Ищу телефонный номер больницы, набираю.

Тычу в клавиши, тычу – тяжело. С «Mossberg-500» все значительно быстрее.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий